Жизненная мощь традиции ушу

Умелый в воинском искусстве достигает цели и на этом останавливается. Он не смеет прибегать к принуждению. Достигает цели лишь тогда, когда у него нет другого выбора.

(«Дао Дэ цзин»)

Плеяда мастеров: теоретики и практики

В еликие эпохи рождают гигантов. Но они же порождают и умелых подражателей: образ славного бойца, полноценно образованного и преданного государю человека стал в Китае идеалом для сотен аристократов и чиновников, возвращая, казалось, «золотой век» времен Хань. Эпохе правления династии Мин (1368–1644) суждено было стать временем полного оформления системы ушу. Прежде всего, появляется то явление, о котором больше всего говорят современные ценители ушу, — дифференциация боевых искусств на стили. Перед нами проходит целая галерея образов замечательных людей, которые завершили своими трудами, в том числе и письменными, развитие целых направлений ушу. Это прославленные и близкие ко двору генералы Юй Даю, Хэ Лянчэн, ученые У Шу и Мао Юаньи, народные мастера Чэнь Чундоу и Чэнь Чжэньжу. Отдельно от них стоит фигура великого Ци Цзигуана (1528–1587) — человека, сумевшего дать импульс развитию воинской науки и подготовке воинов вплоть до начала новейшего времени, блестящего бойца, талантливого теоретика и обаятельного вельможи.

По-разному можно относиться к этим людям. Безусловно, для многих из них мастерство в ушу становилось равносильно славе и почету, особенно если такой человек был благородного происхождения, жил в столице или пользовался протекцией двора. Внутренняя сторона ушу в этом случае была не очень важна — во главу угла ставились филигранность техники боя (в то время — в основном с оружием) и воинское благородство, которое, собственно говоря, было продолжением конфуцианского этикета. Передавался ли здесь какой-то внутренний опыт? Разумеется, да — и тому примером служит поразительная личность Ци Цзигуана. Но все же трансляция этого духовного импульса была крайне редким явлением.

Профессиональные армейские инструкторы, полководцы имели дело с массами воинов. Хотя солдат в то время было не так много, как это можно предположить по современным меркам, но и тогда никакого индивидуального обучения быть не могло. Задача была проста — научить солдата максимально эффективным способам боя с копьем, мечом и голыми руками. Высшим чинам еще преподавали основы фортификации, построения войск, воспитания воинов и психологического воздействия на них. Примечательно, что китайские историки, описывая развитие ушу того времени, обычно отмечают именно таких людей — генералов и военачальников. Естественно, благодаря своему всестороннему воспитанию они оставляли после себя трактаты или комментарии к ним, их имена заносились в династийные хроники (Ци Цзигуану в «Истории династии Мин» посвящен целый раздел), то есть в любом случае они были приметными личностями.

Но хроника, способная удивительно точно описать факты жизни человека, чья деятельность отстоит от нас на полтысячелетия, порой не может разобраться в истинной «расстановке сил», в тех процессах, которые идут в недрах общества. Вообще, в традиционном Китае было принято много говорить о культуре как о явлении сакральном, по сути — запредельном, но момент осмысления ее как явления живого и подверженного болезням и кризисам отсутствовал. Таким образом, через призму «официоза» династийных хроник в ушу было видно только навершие в виде славных генералов и грозных бойцов. Но под всем этим, судя по косвенным факторам, да и по тому, как боевые искусства разнообразились в последующую эпоху, пробивалась чистая струя «истинной традиции», напитывавшей всю китайскую культуру, заставлявшей ее самовоспроизводиться. Два потока — сакрализация и десакрализация, передача духовной истины и внешняя имитация, механическое выполнение норм этикета и внутренняя, эзотерическая сущность ритуала как одиноко-интимного общения с непостижимым — шли в ту эпоху рука об руку во всех сферах жизни китайского этноса, но нас интересует здесь только ушу.

Эпоха Мин рождает несколько десятков талантливейших знатоков ушу, которые поднялись на самый верх китайского общества, став известными полководцами, литераторами, императорскими советниками.

Обратим внимание на то, что для оформления всей системы ушу и ее осознания обществом потребовалось вмешательство именно людей блестяще образованных, хотя в народной глубине было немало великих мастеров. Они передавали ушу, но надо было о нем еще и рассказать. Такую миссию и приняли на себя люди, одинаково хорошо знавшие и народные традиции боевых искусств, и методику армейской подготовки.

«Старейшиной» минских боевых искусств традиция назвала генерала Юй Даю (1504–1580), второе имя которого было Чжибо. Эта замечательная фигура открыла галерею «бескорыстных, гуманных и смелых» мастеров, привнесших в народное ушу аристократически-благородный оттенок. Юй Даю в детстве был весьма слаб и болезнен, однако обладал железной волей и страстным желанием походить на могучих героев древности. Путь был ему ясен — занятия ушу. Но где найти настоящего учителя? Однажды кто-то рассказал Юю о существовании мастера Чао Дунсюэ, который мог рассказать о сложностях боевых искусств и некоторых аспектах воинской науки. Юй Даю поспешил к нему, и после долгих уговоров Чао взял юношу к себе в ученики. Юй Даю прогрессировал столь быстро, что учитель рекомендовал его известному мастеру длинного прямого меча Ли Лянканю, про которого говорили, что он может исполнить мелодию, отбивая мечом капли дождя.

Парный бой с длинным шестом (Из трактата Ци Цзигуана, XVI век)

Прошли годы тренировок, и Китай услышал о новом мастере боя с оружием. Пожалуй, не было такого предмета, которым бы не владел Юй Даю. Он мог сражаться мечом, крюками, копьем, пикой с когтями (па). Последнее оружие произошло от сельскохозяйственного орудия кетменя, в бою его стремительно вращали, разя врагов уколами и зацепляя их за руки и одежду. Коронным оружием Юй Даю стала палка, которую он вращал с такой скоростью, что она пропадала из виду, сливаясь в мутный круг перед бойцом. У него учился генерал Ци Цзигуан, создатель первой универсальной системы ушу для воинов армии. От него же услышал Ци Цзигуан о знатоках искусства палки — монахах Шаолиньского монастыря и упоминал их в своих трактатах.

Даже став известным мастером, Юй Даю не стыдился вновь и вновь обращаться за советами и припадать к стопам известных учителей. В 1561 году он проездом из провинции Шаньдун заезжает в Северный Шаолиньский монастырь. К этому времени монастырь еще не был в апогее славы и медленно набирал силу, хотя среди знатоков был хорошо известен. Юй Даю надеялся повстречать там известных мастеров, но увы… «Искусство Шаолиньской палки вконец утратило истинный смысл, присущий древним наставникам», — записывает Юй Даю.[163] Посещение монастыря завершилось тем, что сам Юй Даю начал обучать монахов боевому применению приемов с палкой, так как монашеская техника стала откровенно показательной. Именно благодаря этим урокам отряд шаолиньских монахов во время стычек с японскими пиратами в Фуцзяни и Гуандуне блестяще проявил себя. Как отмечала древняя хроника, шаолиньские бойцы, «вращая палки, рвались вперед; кто из врагов встречался на их пути, тотчас падал».[164]

Юй Даю был первым, кто нарушил долгое молчание, которое хранили знатоки боевых искусств на протяжении многих веков, составив объемный по тем временам «Трактат об [искусстве боя] с прямым мечом» («Цзяньцзин»). По сути, трактат уделял больше внимания не мечу, а палке, ее основным особенностям, школам и направлениям. Юй Даю сожалел, что бой с палкой в некоторых местностях пришел в упадок или переродился в танцевальное зрелище, сам же он стремился вернуть ему истинно боевое содержание.

В основу своей техники Юй Даю кладет принцип, приемлемый не только для боя с палкой, но и для любого поединка: «Следуй за позициями соперника, заимствуй силу соперника». Ни один удар, ни одно передвижение не должны пропадать напрасно, необходимо ловить противника на малейшей оплошности, следить за тем, как он переносит центр тяжести, как поворачивается, и в конце концов заставить соперника самого наткнуться на удар, «заимствуя» его силу. Принцип Юй Даю универсален и использовался в ушу испокон веков, но лишь Юй сформулировал его так четко и афористично кратко.

Палка должна как бы приклеиваться к телу, создавая вокруг бойца «мертвую зону». Палку перебирают в руках, вращая над головой, перепрыгивая через нее, прокручивая за спиной и т. д. Развивавшееся в Сунскую эпоху искусство палки получило в трактате Юй Даю свое окончательное оформление. Самое главное, чтобы палка была не помехой для выброса силы из тела, но, наоборот, надежным передатчиком этого импульса. Еще в Шаолиньском монастыре существовал принцип, гласивший, что если сила исходит из палки, то удар слаб и неуверен. Лишь когда сила коренится в сердце бойца, выбрасывается из данътянь и передается через палку, тогда даже опытный соперник не сможет отразить удар. Если боец правильно сосредоточился и «пробудил сердце», очистив свой разум, то считается, что удар наносит не он, а сам Будда. Юй Даю сделал ставку на стремительное вращение палки, которую именовал «взаимопереход инь и ян», и последующий резкий укол. Это соответствовало важнейшему принципу ушу — сочетанию дуги или круга и точки в ударе. Он писал: «Когда свершится взаимопереход инь и ян (т. е. палка совершит полное вращение. — А. М.), то следует выпрямить обе руки. Согните выставленную вперед ногу, а отставленную назад выпрямите. И в ударе, и в блоке все тело наполняется силой; делая шаг за шагом, продвигайтесь вперед. И тогда во всей Поднебесной не найдется вам соперников».[165] Юй Даю описал 14 основных позиций, или приемов боя с палкой — отводы, уколы, рубящие удары, скольжение палкой вдоль оружия противника, удары в прыжках и т. д. а проиллюстрированы они были позже в трудах генерала Ци Цзигуана.

Ци Цзигуан

Принципы боя с палкой для Юй Даю и всей плеяды мастеров того времени стали отражением космогонических принципов — взаимоперехода инь и ян, пустого и наполненного, движения и покоя. Лишь это называл Юй Даю «истинным искусством палки» — «и тогда она будет двигаться стремительно, как молния».

Реформатор ушу Ци Цзигуан

В середине XVI века по всему Китаю гремело имя непобедимого генерала Ци Цзигуана. Его яркая мысль, сила личности, практический гений воина и полководца определили тенденции развития ушу по крайней мере на последующие двести лет. Именно он выразил в своих трактатах новые веяния в ушу, сумел рассказать о них предельно ясно, философски красиво и канонически грамотно. Ци Цзигуан был прекрасным теоретиком и практиком воинских искусств, блестящим знатоком ушу. Он родился в провинции Шаньдун, славившейся уже в то время народными мастерами, а первым, кто приобщил его к тайнам боевых искусств, стал его отец Ци Цзиньтуан, сам большой знаток ушу.

Ци Цзигуан изучал многие народные школы кулачного искусства, бой с пикой, алебардой, мечами. Он одним из первых аристократов осознал, что ушу в народе — далеко не развлечение низов, не «малое искусство» типа народного цирка, но серьезная, разветвленная система со своими внутренними закономерностями. Она ничем не уступает боевым системам подготовки в армии, в ней лишь меньше внешнего лоска и показной ритуальности, но больше культовой мистики, связи с даосскими и локальными верованиями. Не случайно в тяжелый момент борьбы с японскими пиратами в середине XVI века в приморских провинциях Ци Цзигуан обратился с призывом к народным мастерам ушу и к монахам-бойцам, усэнам, с просьбой о поддержке.

Биография Ци Цзигуана весьма показательна для воина той эпохи. В 17 лет Ци Цзигуан потерял отца — своего первого наставника в военном и гражданском. К этому времени Ци уже получил классическое образование и решил, что его знаний вполне достаточно для того, чтобы прославить свое имя на полях сражений. Он покидает родной уезд Дэнчжоу и отправляется в столицу. Удивительное упорство и ясность мыслей, а также запоминающийся могучий облик способствуют Ци Цзигуану в его карьере. Он был высокого роста, красив лицом, очень плотно сбит и сразу же прославился как замечательный знаток ушу. В 1555 году, когда ему едва исполнилось 27 лет, Ци Цзигуану было поручено возглавить борьбу с японскими пиратами, нападавшими на южные провинции Китая, и предписано «покарать бандитов и оберечь народ». Он сразу же попадает в сложную ситуацию: императорская армия в этих местах слишком малочисленна для крупных действий, к тому же японцы — прекрасные, в основном профессиональные воины — без труда расправлялись с плохо организованными отрядами китайцев, пытавшихся дать им отпор. И вот тогда-то Ци Цзигуан решил привлечь отряды местного ополчения, состоявшего из бойцов ушу и народных мастеров. После победы над японцами в 1561 году Ци Цзигуан завоевал всенародную славу. О нем узнали не только при дворе, но даже в далеких деревнях. Он воплощал собой образ мифологического героя и сравнивался с Гуань Юем и Юэ Фэем, в которых сочетались и талант полководцев, и знание ушу.

Получив должность генерала, Ци Цзигуан предписал всем своим воинам и высшим должностным лицам заниматься ушу, причем боевая подготовка в его отрядах была куда более сложной, чем в других армиях. Воины учились владеть несколь-кими видами оружия, в том числе и довольно необычным, например «волчьей метлой» — длинной бамбуковой палкой с насаженными на нее металлическими изогнутыми и зазубренными лезвиями. Ци Цзигуан лично обучал своих инструкторов тому, что сам узнал у народных мастеров, коллекционировал приемы, изучал подробно многие существовавшие тогда стили ушу и даже побывал в Шаолиньском монастыре. Правда, искусство монахов его ничем не поразило, разве что бой с палкой показался ему неплохим.

Стилей ушу тогда было крайне мало, да и системность их была еще далека от совершенства. Зачастую они представляли собой лишь набор эффективных приемов, хотя, в отличие от предыдущих эпох, этот набор передавался в сравнительно стабильном и упорядоченном виде, сформировались этапы обучения, сыграло свою роль и возникновение школ ушу при Юаньской династии. Из трактатов Ци Цзигуана известно, что ему были знакомы чуть более десяти школ кулачного искусства и боя с оружием, такие как чанцюань («Длинный кулак»), создание которого он приписывал основателю Сунской династии Чжао Куанъиню, пигуацюань, хунцюань («Красный кулак») и ряд других. Огромное впечатление на Ци Цзигуана произвела встреча с Юй Даю, вместе с которым они боролись против японцев. У него Ци Цзигуан обучался искусству боя с палкой, а известный трактат Юй Даю об искусстве меча неоднократно цитировал в своих трудах. Юй Даю стал подлинным кумиром генерала, именно его концепции он развивал, но делал это на более высоком уровне. Он не просто описывал приемы боя, но старался классифицировать их, вывести какую-то новую систему для обучения воинов. Ци Цзигуан был вообще одержим этой идеей и силы всей жизни положил на реформу обучения армии.

«Волчья метла»

Воин, как считал генерал, должен быть силен не только в группе, но и в индивидуальном бою. Ци Цзигуан регулярно устраивал своим солдатам экзамены по боевым искусствам и ввел сложную градацию мастерства — пожалуй, первую продуманную систему за всю историю ушу. Правда, эта система в основных своих чертах повторяла систему оценки знаний в конфуцианстве, но от канона отойти было трудно, да, впрочем, и не нужно. Есть принципы, которые не следует нарушать, дабы не нарушить вместе с ними и «вселенскую гармонию». Система ступеней мастерства представлялась именно таким «Небесным принципом».

Система была разбита на три большие группы — верхнюю, среднюю и нижнюю. В каждой группе существовали три подгруппы с аналогичными названиями. Таким образом, получалось девять званий плюс одно высшее, в некотором роде «эксклюзивное» звание — превосходная степень. Если воин безошибочно выполнял 9/10 из общего набора приемов, то получал «верхне-верхний» разряд, 8/10 — «верхне-средний» разряд, и т. д. Звания распределялись в следующей последовательности:

9/10 — верхне-верхний разряд;

8/10 — верхне-средний разряд;

7/10 — верхне-нижний разряд;

6/10 — средне-верхний разряд;

5/10 — средне-средний разряд;

4/10 — средне-нижний разряд;

3/10 — нижне-верхний разряд;

2/10 — нижне-средний разряд;

1/10 — нижне-нижний разряд.

Те же звания относились и к стрельбе из лука. Например, если воин попадал в цель девять раз из десяти, то получал верхне-верхний разряд, и т. д.[166]

Такая система оценок позволяла воспитывать, как говорил сам Ци Цзигуан, «предельно искушенных и предельно знающих воинов». У бойцов появлялся стимул для достижения новых званий через занятия ушу, а от этого непосредственно зависело и их благосостояние. Всего в армии Ци Цзигуана в зависимости от степени овладения мастерством в ушу были введены четыре звания: генерал (цзянгуань), члены его ставки (чжунцзюань), тысячники (бацзун), сотники (байцзун), причем все они в обязательном порядке сдавали экзамены на мастерство в боевых искусствах.

Примечательно, что в китайской традиции больше не будет предприниматься попыток создать столь объемную классификацию мастерства в ушу. В народных школах это вообще не принято, так как умерщвляет сам смысл момента передачи знаний ушу как перенос образа мастера в сознание ученика. Нельзя стать мастером на четверть или наполовину. Реализация может быть только полной и абсолютной. Это будет понятно несколько позднее, когда придет осознание ушу как «внутренней системы». Но в то время классификация Ци Цзигуана стимулировала воспитание умелых бойцов и знатоков боевых искусств.

Бой на деревянных палицах — «жестких плетях»

Ци Цзигуан ощущал нехватку обобщающих трудов по ушу, которые объединяли бы в себе под единой теорией и именем автора весь опыт полководческого мастерства и методы боевой тренировки воинов. Трактат Юй Даю был, конечно же, хорош, но, увы, бессистемен и далеко не полон, уделяя внимание, по существу, лишь бою с палкой. И тогда Ци Цзигуан, обладавший прекрасным слогом, решил сам взяться за кисть. Результатом его многолетних трудов стали две действительно грандиозные книги — «Новая книга записок о достижениях [в воинском деле]» («Цзисяо синьшу»), «Записки о практике тренировок воинов» («Ляньбин шицзи»). Некоторые части этих объемных трудов публиковались в виде отдельных трактатов, например, раздел о кулачном бое — наиболее знаменитый из всех трудов Ци Цзигуана — был назван «Трактат о кулачном бое» («Цюаньцзин»). (Не путать с одноименным трактатом, созданным в XIII веке в стенах Шаолиньского монастыря.)

Ци Цзигуан сводит воедино многие системы военной подготовки, прежде всего опираясь на принципы Сунь-цзы и У-цзы. Он рассказывает, как подготовить войска к сражению; как построить армию и выиграть бой, опираясь на космогонические принципы, например, на пять первоэлементов и инь-ян; как поднять психологический настрой бойцов. В «Записках о практике тренировок воинов» Ци Цзигуан так характеризует содержание своего труда: «Эта книга, во-первых, отрабатывает методы боевого построения, во-вторых, тренирует воинскую храбрость, в-третьих, уши и глаза (разведку. — А. М.), в-четвертых, руки и ноги (кулачное искусство. — А. М.), в-пятых, учит разбивке лагерей и, в-шестых, полководческому искусству».[167]

«Новая книга записок о достижениях [в воинском деле]» стала первым в Китае полным трактатом по ушу. В древности Сунь-цзы и У-цзы рассказывали в основном о способах ведения крупномасштабных сражений, ряд других трактатов описывал лишь подвиги героев-бойцов, например, «Записки о цзюэли». Ци Цзигуан, в отличие от них, поведал о конкретных приемах и принципах боевого искусства — кулачного боя, боя с копьем, мечом и щитом, палкой, методах стрельбы из лука и даже привел шесть основных позиций с таким экзотическим оружием как «волчья метла».

Никогда еще до этого времени приемы ушу не описывались и не иллюстрировались в книгах столь откровенно. Что же означало столь явное открытие доселе тайной техники? Китайская культура стремится осознать себя, утвердиться в величии своей традиции, в мощи культурного пласта. Потребность все описать, «разложить по полочкам» — необходимое условие самоосознания, ибо так легче понять, что уже существует, а что еще предстоит сделать. Забегая вперед, скажем, что труды Ци Цзигуана вызвали настоящий «взрыв» в культуре боевых искусств — появилось несколько десятков трактатов по ушу, некоторые из которых были достаточно солидны, например, знаменитая «Энциклопедия боевой подготовки» («Убэй чжи»), куда, кстати, вошло несколько пассажей Ци Цзигуана. Когда культура столь открыто говорит о своих сокровенных и доселе невысказанных тайнах, значит, она боится что-то утерять. Ушу же стало осознаваться как самостоятельное и внутренне полноценное явление — пускай не полностью и не на всю глубину традиции. Но уже возникло стремление хотя бы чисто внешне упорядочить его, найти ему место в потоке Дао, как бы «отфиксировать» его в «Небесной книге».

Ясно и другое: Ци Цзигуан и его последователи понимали под ушу, или уи, сложную систему подготовки именно воина, хотя и говорили о существовании стилей («кулаков» (цюань), как их называли) в народной среде. Народные мастера не умели красиво и грамотно записывать свои знания, им казалось просто непонятным, как можно записывать то, что невыразимо никакими словами, — искусство Дао? Одновременно происходил процесс десакрализации армейского ушу, которое уже отошло от боевых танцев, а военачальники не испытывали столь трепетного пиетета перед тайной знания боевого искусства. Именно на этом пути народному ушу будет суждено обойти по своей глубине и метафизической целостности армейские боевые методы, хотя во времена Ци Цзигуана они были весьма похожи и, как видно, питались друг от друга.

Позиции кулачного боя Ци Цзигуана

Позиции кулачного боя Ци Цзигуана

Прижизненный вариант «Новой книги…» не дошел до нас, сохранился лишь ксилограф 1595 года. В 60–70-х годах XVI века ученым Ван Чжаем была составлена одна из самых объемных энциклопедий всех областей знания «Иллюстрированное собрание Трех драгоценностей» («Саньцай тухуэй»). Сюда вошли все сколько-нибудь заслуживающие внимания сведения, накопленные китайской культурой к тому времени. Энциклопедия подразделялась на 14 разделов — «врат», например, «Небо», «Земля», «Человек», «Тело человека», «Дела человеческие», «Ритуалы», «История культуры» и другие. «Трактат о кулачном бое» Ци Цзигуана, где описывались 32 классические позиции цюаньфа, вошел в раздел «Дела человеческие». Лишь этот трактат по ушу единственный удостоился чести быть занесенным в столь престижный компендиум. Система даоинь была представлена в нем «Восемью кусками парчи».

«Длинный кулак» сунского Тай-цзу

Удивительный труд Ци Цзигуана впервые позволил увидеть, что же представляло собой кулачное искусство в XVI веке. До этого времени сведения приходили к нам из весьма расплывчатых описаний и неясных иллюстраций. И вот перед нами аутентичное ушу, базирующееся уже на многовековом процессе развития и упорядочивания множества техник и методик, их философском и эстетическом осмыслении.

Прежде всего бросаются в глаза его разнообразие и техническая сложность. В кулачном искусстве Ци Цзигуана прекрасно разработана система финтов, уходов в стороны, нырков и уклонов. Например, «Удар из засады» представлял собой неожиданную атаку, при которой боец поворачивался на 360 градусов, садясь на одно колено, и наносил удар противнику в пах тыльной стороной кулака. Когда противник атаковал спереди, боец выставлял одну ногу вперед, затормаживая движение соперника, и одновременно наносил удар кулаком в пах, что называлось «Поза, указывающая на пах». Изобретение другого приема — «Хлопнуть лошадь сверху» — приписывается Ци Цзигуаном сунскому императору Чжао Куанъиню; прием означал удар ладонью в голову с одновременным захватом другой рукой одежды противника или обхватом его за поясницу, притягивая к себе. «Кулак семи звезд» — это стремительный, «будто ветер», подскок к противнику и удар в голову снизу вверх двумя скрещенными кулаками. Включены были и удары ногами, захваты системы циньна, удары коленями и локтями вперед и вбок. Всего Ци Цзигуан описал 32 приема, или, как он их называл, «32 позиции, выбранные из лучших».

По мнению ряда знатоков, в основу 32 форм, описанных Ци Цзигуаном, лег стиль пигуацюань из провинции Хэбэй, распространившийся в XVI веке среди деревенского населения севера Китая. Ци Цзигуан оценил боевую эффективность этого стиля и отметил, что «пигуа хэнцюань очень быстр».[168] Он использовал в «Трактате о кулачном бое» наиболее характерные приемы пигуацюань, например «Удар из засады», «Оседлать дракона», «Дракон, разбивающий землю», «Следовать за сгибом локтя» и другие.

Пигуацюань стал одним из первых сформировавшихся стилей ушу. Он вышел из базового комплекса стиля тунбэйцюань «Кулак сквозной подготовки». Первоначально стилем занимались в праздничной одежде, что отражало торжественно-ритуальный оттенок практики ушу. Об этом свидетельствует и древнее название стиля, переводимое как «Стиль, [практикуемый] при полном параде». Позже первый иероглиф «пи» был заменен на омофон, т. е. одинаковый по звучанию иероглиф, который обозначал «рубить». Такое название стиль приобрел благодаря мощным рубящим ударам ребрами ладоней и кулаками.

По описанию Ци Цзигуана, ставшего к тому же и первым историком ушу, стили начали свой отсчет с Сунской династии, когда им покровительствовали сами императоры, а к XVI веку появился не один десяток стилей: «С древности и по сегодняшний день школы ушу (сунский Тай-цзу знал «32 позиции «Длинного кулака», а также «Кулак шести шагов», «Кулак обезьяны», «Кулак манной птицы») имели свои названия для позиций, но фактически же они, различаясь в малом, были схожи в большом. Дошедшие до настоящего времени школы «72 двигающихся кулака семьи Вэнь», «36 закрытых замков», «23 хлопка в ладоши», «8 поворотов», «12 коротких ударов» также являются лучшими из лучших».[169] Здесь мы видим очертания многих будущих известных стилей — «Крутящийся кулак» (фаньцзыцюань), «Кулак лежащего на земле» (дитанцюань), системы заломов и захватов. Но для Ци Цзигуана стиль — не более чем канонизированный в данной местности и среди данной группы людей набор приемов. Его целостность можно нарушить, создав «стиль стилей», что генерал и пытался сделать. Стиля как совокупности учения и техники, внешнего и внутреннего, для него не существовало, ибо такого восприятия стиля в то время не было вообще. Не случайно все названия стилей включают в себя числительные, обозначающие количество кодифицированных приемов, и означают голый техницизм.

Попробуем представить себе строй мыслей Ци Цзигуана, создающего новое направление в ушу, и вчитаемся в его слова: «В Шаньдуне существуют удары ногами Ли Баньтяня — Ли В Полнеба, захваты «когтями орла» учителя Вана, тысяча ударов Чжана (прообраз «Кулака, лежащего на земле». — А. М.), удары Чжан Байцзина, «Шаолиньская палка», схожая со способами боя с палкой из уезда Цинтянь, копье семьи Ян и палка стиля бацзыцюань (стиль эмэйского направления из Сычуани. — А. М.), все они стали весьма известны сегодня. Хотя каждый имеет свои достоинства, а в передаче обладает высоким и не имеет низкого, либо имеет низкое и не имеет высокого и поэтому может позволить одержать верх над соперником, все же это подобно тому, чтобы отдать предпочтение лишь одной стороне дела. Если же изучать все школы вместе, то это будет подобно тактике боя змеи с Вечных гор. Ее бьешь в голову, она же отвечает тебе хвостом, бьешь ее в хвост, а она жалит тебя головой, бьешь ее в тело, она же атакует тебя и головой и хвостом. Это называют: «Верхнее и нижнее восполняется до целого, и не будет тогда поражений».[170]

Эта концепция соединения всего лучшего в одной системе и легла в основу методики Ци Цзигуана. Сейчас уже трудно понять, почему именно эти 32 приема отобрал генерал, однако его выбор был столь удачен, что эти приемы стали каноническими для многих стилей ушу. Более того, именно на них базируется технический арсенал самого известного внутреннего стиля — тайцзицюань, куда вошли 29 из 32 формы Ци Цзигуана. Таким образом, в основу внутренних стилей легла техника внешних стилей, а различие между этими двумя направлениями представляется в основном традиционно-психологическим, нежели техническим или «энергетическим».

Важное место в ушу издревле занимал бой с оружием. Он всегда был главенствующим, особенно в армии, и это легко объяснимо практическими требованиями реального боя. Однако Ци Цзигуан предложил новый подход к построению обучения ушу. «Кулачный бой — это исток всех боевых искусств», — писал он. В этом и заключалось одно из наиболее существенных новшеств. Кулачный бой в армии всегда был на вторых ролях, хотя его значения в поединке никто не умалял. Цюаньфа развивался в основном в народных школах, где было меньше оружия, поэтому Ци Цзигуан и обратил свой взор к народным боевым искусствам. Он утверждал: «Нельзя упражняться в дадицюань («Кулак великого отпора») с палкой, изогнутым мечом, копьем, вилами, пикой с когтями — па, прямым мечом, трезубцем, луком, дротиком, крюками, серпами, прежде чем не овладеешь движениями рук и тела из методов кулачного искусства».[171]

С той поры цюаньфа становится базой для всех видов ушу. Постепенно сложился следующий подход: к изучению боя с оружием ученика не допускают, пока он полностью не овладеет базовыми упражнениями (цзибэньгун) и основами кулачного боя. Базовым оружием Ци Цзигуан считал палку: «Если сумел овладеть палкой, то затем достигнешь мастерства в использовании всех видов оружия». И это также было новшеством, ибо обычно базовым оружием считались меч или копье. Здесь сказался опыт самого Ци Цзигуана, который понял, что палка — универсальное оружие, на основе которого можно изучать бой с любым длинным оружием, начиная от копья и кончая «волчьей метлой». Ци Цзигуан требовал особой серьезности при изучении искусства оружия. Генерал проводил параллель между изучением конфуцианских канонов и боевой наукой, т. е. между военными и гражданскими началами: «Пользуйся палкой старательно, будто читаешь Четверокнижие (конфуцианские классические книги: «Беседы и суждения Конфуция», «Учение о середине», «Великое учение», «Мэн-цзы». — А. М.). Пользуйся крюками, кривым мечом, копьем, пикой с когтями, будто изучаешь трактаты».[172] Тренировки с оружием влияли на характер воина, делали его более сосредоточенным, собранным и расчетливым.

Ци Цзигуан разработал немало способов ведения поединка, а в своих трактатах давал советы о том, как выйти из той или иной сложной ситуации в бою. Так, он уделял особое внимание «длинному пользованию коротким оружием». Речь идет о крайне неприятной ситуации для бойца, когда его оружие оказывается намного короче, чем у его противника, например, когда меч противостоит копью. В этом случае следует делать уходы, финты и уклоны в стороны, приближаясь к сопернику и тем уравнивая шансы. Важно еще и удивить противника неожиданным способом атаки, к примеру, нанести удар мечом из-под щита, что называется «Засада». Противник почти не видит такого удара, его глаза закрыты щитом нападающего, да и ударить из-под щита без предварительной тренировки крайне сложно. Ци Цзигуан рекомендовал шире использовать удары из нижних позиций — с одного или двух колен, из полуприседа. Колющие удары мечом, коротким копьем снизу вверх в живот или пах соперника отразить весьма нелегко, и они практически незаметны в ближнем бою.

Сейчас, когда нам известны сотни стилей ушу, может быть, трудно оценить всю грандиозность усилий Ци Цзигуана. Ни до, ни после него таких обобщающих трудов никто не создавал. Он систематизировал многочисленные сведения о боевых искусствах и признал народное ушу не средством забавы масс и укрепления тела, но серьезным искусством боя и духовного саморазвития. Нередко до этого среди элиты и воинов императорской гвардии считалось, что кулачное искусство не предназначено для использования в крупномасштабных сражениях, где в ход пускаются мечи, копья, трезубцы и луки. Оно полезно лишь для защиты от разбойников, да еще в качестве метода физического воспитания. Ци Цзигуан своими трудами перевернул эти представления. Участие большого количества кулачных бойцов в победе над японскими пиратами подтвердило его слова, что цюаньфа — это первый и одновременно важнейший шаг во всем комплексе боевых искусств. Он записал: «Способы кулачного искусства казались неприемлемыми для техники ведения больших сражений. Но при этом движения руками и ногами приучают трудиться тело и конечности. Это является начальным шагом, вводящим в боевые искусства».[173]

Ци Цзигуан сделал, пожалуй, две важнейшие вещи, которые позволили ему оставить след в ушу на многие века. Прежде всего, он сумел собрать лучшие стили ушу и тем самым «познакомить» мастеров между собой. Еще раз подчеркну: ни до него, ни после этого не удавалось никому. И в то же время это позволило развиваться всем местным стилям, так как показало, чего конкретно им не хватает до полной формы, например, если школа Ли В Полнеба использовала в основном удары ногами, то школа Вана в основном «орлиные захваты» руками. Эта реформа выгодно отличалась от той, которая была проведена в 50-х годах XX века, фактически разрушив систему традиционного ушу.

Приемы боя с копьем Ци Цзигуана (XVI век)

Приемы боя с копьем Ци Цзигуана (XVI век)

Казалось, Ци Цзигуан обладал даром предвидения. Он предупреждал: «Одинаково упражняйся в комплексах и поединках». Нарушение этого принципа редуцировало ушу либо до простого рукопашного боя, либо до танца. Вновь обратимся к примеру: в современном спортивном ушу равновесие нарушено — немногие из тех, кто выполняет головокружительные комплексы, способны какие-то из этих движений применить в бою, а бойцы спортивного саньда не слишком сильны в духовных аспектах боевых искусств. Гениальный полководец уже тогда указал нам на этот «предохранитель», который берег целостность ушу.

Трактат Ци Цзигуана стал основным пособием для его армии. На основе 32 форм, выбранных из лучших методов кулачного искусства, возник целый комплекс боевых упражнений, содержащий не только удары и блоки, но и способы тренировки, продуманную долговременную систему подготовки воинов-бойцов. Он получил обобщающее название «Кулак семьи Ци» (цицзяцюань). По-разному относились к этому стилю в то время в кругах поклонников ушу. По существу, он был не семейным направлением, а выборкой из 16 более древних семейных стилей. Поэтому цицзяцюань не мог считаться «истинной передачей» в чистом виде. С другой стороны, цицзяцюань явился наиболее полным и продуманным комплексом боевой подготовки воинов, в который, помимо кулачного боя, входили упражнения с мечом цзянь, упражнения с палкой и даже стрельба из лука.

Цицзяцюань стал стилем-компендиумом и был намного сложнее своих предшественников. В частности, подробно изучались способы и различные типы использования в бою усилия — цзин. Всего насчитывалось 14 видов усилия, связанных прежде всего с положениями тела и дыханием: заглатывающее, выплевывающее, текучее, погружающее внутрь (в даньтянь), поддерживающее, бросающее, поднимающее, отводящее, теснящее, надав-ливающее, срывающее, отпускающее, контролирующее, трясущее. Погружающее внутрь усилие использовалось во время ударов из нижних позиций, когда требовалась особая устойчивость, при этом дыхание выполнялось исключительно низом живота. Поднимающее усилие применялось во время прыжков и переходов из низких позиций к высоким вместе со вдохом полной грудью. Несколько важнейших типов усилий, используемых при блоках или толчках, — отводящее, теснящее, срывающее, надавливающее — перешли затем в тайцзицюань.

Всего стиль включал более сорока базовых типов передвижений, блоков и ударов, широко использовались захваты и заломы, броски, а также приемы обезоруживания противника. Стиль цицзяцюань называли «безыскусным», «нерасцвеченным», так как в нем полностью отсутствовали какие бы то ни было показательные движения, рассчитанные на восхищение публики. Более того, не существовало даже таолу в их обычном виде, но существовали лишь короткие связки, что было более эффективно для быстрого обучения воинов. Стиль сочетал жесткие и мягкие движения, а тактика основывалась на резком изменении ритма и скорости движений. Рассказывали, что тот, кто овладел премудростью Ци Цзигуана, может «обратить вспять реки и перевернуть моря», а в бойце пробуждалась затаенная до поры мощь: «Будучи в покое, он напоминает затаившегося дракона и спящего тигра». Ци Цзигуан верно подметил важную черту боя, которой он обучал и своих воинов, — вид бойца порой значит не меньше, чем его мастерство. Поэтому генерал предписывал все время находиться в «грозном состоянии духа», при этом оставаясь абсолютно невозмутимым и не подверженным никаким внешним воздействиям, образно советуя «сдерживать гнев, подобно лысому горному пику». Так можно выиграть сражение еще до его начала, подавив соперника своим духом.

Хотя в то время еще не было столь явного подразделения на внешний и внутренний аспекты в занятиях боевыми искусствами, Ци Цзигуан, пользуясь конфуцианскими постулатами, утверждал, что для того, чтобы проявить чувство справедливости и величия духа в восприятии мира (хаожань чжици), необходимо сочетать в занятиях дух как внутреннее начало и форму — как внешнее. Заметим здесь, что стиль Ци Цзигуана интересен еще и тем, что преподавание его, в отличие от народных школ, велось в духе и в понятиях конфуцианской, а не даосской традиции.

Занятия ушу были введены в армии Ци Цзигуана в качестве обязательных и стали регулярно практиковаться после событий в приморских провинциях. До сих пор в районе Пекина живет потомок Ци Цзигуана в четырнадцатом поколении Ци Юйян, сохраняющий традиционный стиль цицзяцюань.

Полководец предписывал упражняться в ушу каждый день. Если армия останавливалась где-нибудь лагерем более чем на три дня, то требовалось найти немного свободного места, чтобы тренироваться самостоятельно. Сам генерал приказывал докладывать ему о тех, кто по каким-то причинам не участвовал в тренировках, и строго их наказывал.

К тем, кто был замечен в недостатке мужества и упорства в бою или на тренировках, применялись штрафные санкции, также непосредственно связанные с занятиями ушу. В «Энциклопедии боевой подготовки» 14-й пункт о наказаниях предписывал, что те, у кого «отсутствует стойкость в воинских тренировках», должны будут «усердно работать кашеварами». Проще говоря, всех провинившихся отправляли на кухню, где они, тем не менее, должны были продолжать занятия ушу и пройти переэкзаменовку, прежде чем вновь попасть в основной контингент войск. А во второй день второго месяца устраивался общий экзамен по ушу среди всех воинов армии Ци Цзигуана.[174] Неудивительно, что войска знаменитого генерала снискали такую славу.

Японский меч приходит в Китай

Борьба с японцами в середине XVI века принесла в Китай новое оружие — японский меч катану, который в Китае стал называться «мяодао» («меч, подобный ростку»). Это название он получил за характерную форму клинка, конец которого напоминал росток, пробившийся из земли. Мяодао был длиннее обычных китайских изогнутых мечей дао, длина его клинка была около метра, зато уже, чем у китайских мечей, — всего три сантиметра. Китайцы особо ревностно относятся к национальной чистоте оружия ушу, и приход катаны может показаться необычным. Здесь реальность боя взяла верх над национальной гордостью, а практичный ум Ци Цзигуана позволил адаптировать катану в китайской армии. Дело в том, что японский односторонний меч был в несколько раз крепче китайского. Катана выковывался в течение нескольких лет (иногда — десяти), покрывался несколькими слоями высокоуглеродистой стали, различной по своим свойствам. Благодаря длительной проковке многих железных полос с разным содержанием углерода меч обретал необходимую твердость и в то же время вязкость. Японские мечи в бою без труда перерубали любое китайское оружие. Обычно катана держался двумя руками, и лишь могучие воины позволяли себе биться одной рукой.

Ци Цзигуану через своих шпионов (шпионаж в Китае к тому времени достиг высочайшего уровня) удалось раздобыть японский трактат «Тайно передаваемые методы боя с мечом», на основе которого он постепенно стал разрабатывать собственную систему. Несмотря на наличие подобного трактата, не все было понятно Ци Цзигуану и его помощникам. Прежде всего, оставался неизвестен секрет изготовления катаны. Поэтому наряду с японскими приемами боя Ци Цзигуан решает использовать и приемы из китайского арсенала. Катана обычно не вращался из-за своего большого веса, бой шел на один удар. Китайские же мечи вращались с огромной скоростью, ими можно было даже отбивать стрелы, а великие мастера перерубали мечом муху. Ци Цзитуан делает японский меч легким и разрабатывает для него около двадцати канонических приемов, сведя их в трактат «Методы меча годов Синьнин», т. е. 1561 года — периода войны с японцами. Мяодао быстро вытесняет китайский меч дао и становится едва ли не основным оружием минской армии.

Приемы с мечом мяодао

Китайских бойцов продолжала интересовать техника истинного катаны и секреты его изготовления. Один из китайских лазутчиков сумел расположить к себе японских мастеров и обучался искусству катаны в самой Стране Восходящего Солнца. Правда, многое ему не передали, например, не сообщили названия ни одного приема. Вскоре эти сведения попали в руки великого воина и военачальника Чэнь Цзунъюэ (или Чэнь Чундоу), который сумел разобраться в нагромождении информации, полученной от своих шпионов. Он составляет секретное пособие «Избранные способы боя с одиночным мечом» («Даньдаофа сюань»). В отличие от методов Ци Цзигуана, Чэнь Чундоу заставлял воинов учиться бою двумя руками. Левой рукой обычно усиливали удар, например, нажимали на тупую сторону меча, обушок, или придерживали правое запястье.

Позже меч распространился среди народных школ ушу, даже когда в Цинскую эпоху он постепенно был вновь вытеснен китайскими видами оружия. Уже в 1921 году народный мастер Лю Юйчунъ создал в городе Цаокуне «Дворец мяодао», давший начало крупнейшей школе китайского катаны, а с 1927 года, после создания в Нанкине Центральной Академии национального искусства, мяодао вошел в программу преподавания. До сих пор в некоторых районах мастера помнят комплексы с мяодао — наполовину китайским, наполовину японским оружием. Одним из последователей истинной традиции боя с этим мечом стала семья Ма, где в рамках стиля тунбэйцюань («Кулак сквозной подготовки»), технически идущего от Ци Цзигуана, сохранились тайные техники мяодао.

…Могила Ци Цзигуана, находящаяся у него на родине в Дэнчжоу, скромна и символична. По лесистой горе Наньчжишань тянется дорога, упирающаяся в небольшую табличку с пятью стилизованными иероглифами: «Могила Ци Цзигуана». Перед ней слева и справа стоят два воина с булавами, в одеждах Минской эпохи, скорбно склонив головы. Рядом — невзнузданные кони из белого камня и лежащий баран, символ жертвенности и мудрости.

Последователи великого генерала

Деятельность Ци Цзигуана стимулировала стратегическую мысль многих блестящих теоретиков и практиков ушу. Влияние этого человека было настолько велико, что ряд его ближайших учеников надолго стали «законодателями моды» как в искусстве ведения крупномасштабных сражений, так и в технике кулачного боя. Подчеркнем здесь важнейшую мысль: в то время, особенно на имперско-элитарном уровне, не существовало никакого принципиального разделения между методами крупных сражений, когда сходились две армии, и способами индивидуального ведения поединков. Они были подчинены единым целям, общей теории. Одно плавно вытекало из другого и составляло некий комплекс, который традиционно именовался «уи» («боевые искусства»). Примечательно, что такая ситуация имела двоякий эффект. С одной стороны, методичные и тщательно разработанные тренировки в армии безусловно стимулировали утончение стилей ушу, создавали новые школы, давали различные трактовки, позволяли обмениваться опытом, и все это давало толчок к диверсификации систем ушу. Но была и другая сторона этого процесса — полное слияние кулачного искусства с армейским искусством не позволяло перевести ушу на уровень эзотерической традиции, слить методы боя с духовной практикой. Нельзя, конечно, сказать, что этого вообще не существовало, — в народных школах среди монахов боевые искусства, а точнее — методы самозащиты, сливались с методами психопрактики и значительно мистифицировались. Там ушу, имевшее своим истоком ранние синкретические танцы, как бы вновь возвращалось в лоно поисков мистического опыта и духовного саморазвития. Но здесь же мы говорим именно о главенствующей, «видимой» тенденции развития ушу, наметившейся к концу правления Минской династии.

Трезубец XVII века, «Летающие камни», «Когти дьявола», «Волчья метла»

Образцы редких видов оружия

Ее можно проследить по теории, разработанной опытным императорским наставником ушу Хэ Лянчэном (Хэ Цзимином), который состоял одно время под командованием самого Ци Цзигуана. Он прославился в основном тем, что оставил после себя несколько объемных трудов, важнейшим из которых можно считать «Записки о ведении сражений» («Чэ люй»). Следуя за примером своих учителей, Хэ Лянчэн сумел вместить в эту книгу обширные сведения о теории ведения сражений, описал наиболее яркие примеры удачного управления войсками, давал советы о психологической и методической подготовке воинов, рассказывал о крупнейших школах ушу того времени. Кстати, в последнем пункте работа Хэ Лянчэна выгодно отличается от объемного труда Ци Цзигуана, так как в ней содержится описание или по крайней мере упоминание едва ли не о пятидесяти различных школах кулачного боя и владения оружием. Вероятно, рост школ ушу был настолько бурным, что за несколько десятилетий после выхода в свет трактатов Ци Цзигуана количество таких школ увеличилось в несколько раз.

Хэ Лянчэн рассказывает о десяти методах кулачного боя, десяти школах работы с палкой, семи методах работы с копьем, пяти методах — с прямым мечом, десяти методах — с изогнутым мечом, а также о нескольких школах боя с «волчьей метлой» и трезубцем. По его рассказам, прямой меч цзянь все больше и больше утрачивал свои главенствующие позиции в методах подготовки бойцов, так как такое короткое оружие было неприменимо в крупномасштабных сражениях, поэтому на первый план выдвигалась работа с копьем или даже с палкой, ибо порой палка в поединке оказывалась удобнее, чем меч.

Сам Хэ Лянчэн, по собственному же признанию, обучался пяти школам работы с мечом цзянь, десяти школам кулачного искусства и без лишней скромности отметил: «Для изучения всего этого требовалась немалая тщательность, но я сумел постичь тайны этого».[175]

Важнейшая заслуга Хэ Лянчэна заключается в том, что ему удалось реально воплотить в жизнь тезис Ци Цзигуана, говорившего, что «кулачный бой и палка являются основой боевых искусств», — воплотить, разработав четкую методику обучения бойцов. По словам Хэ Лянчэна, она заключалась приблизительно в следующем: «В овладении боевыми искусствами сначала следует изучать кулачный бой, а затем тренироваться в бое с палкой. Когда приемы кулачного боя и палки полностью усвоены, следующей идет техника боя с изогнутым мечом дао и копьем, являющаяся особо сложной. Поэтому кулачный бой и бой с палкой являются основой и источником боевых искусств».[176] В определенном смысле это было качественное изменение всего корпуса армейского ушу, ведь издавна основой обучения воинов был бой с мечом и копьем. В противоположность этому Хэ Лянчэн объяснял, что палку можно рассматривать в качестве базового вида оружия для многих видов копий, пик, алебард и других разновидностей длинного оружия, которого в то время насчитывалось уже более ста видов. К тому же новая структура обучения сближала элитарно-армейское ушу и народные стили, где издавна тренировки начинались именно с кулачного боя. «Тело» ушу становилось все более и более гомогенизированным, хотя этот процесс растянулся на несколько столетий.

Эти же новшества поддержал другой великий мастер, который пользовался в свое время не меньшей славой, чем Ци Цзигуан. Звали его Чэнь Цзунъюэ (1561–?), более известный под своим вторым именем Чэнь Чундоу (Чэнь Яростный Бой), выходец из уезда Синин провинции Аньхой. С детства увлеченный патриотическими идеями Ци Цзигуана, он решает посвятить себя служению императору и защите страны, для чего начинает собирать лучшие виды боевых искусств. Жизнь Чэнь Чундоу была наполнена рассказами о его герое — Ци Цзигуане. В 1560 году появляется книга Ци Цзигуана «Новая книга записок о достижениях [в воинском деле]», а в год рождения Чэня — официальные «Разъяснения по использованию поясного меча» («Яодао цзе»). Несмотря на немалую редкость этих трудов, юноше удалось разыскать их, и он с упоением принялся за изучение сложных трактатов.

Стоило ему услышать, что где-то живет известный народный учитель, он мог за сотни километров тотчас отправиться к нему. Через десять лет изнурительных переходов и тренировок Чэнь уже блестяще владел мечом дао, копьем, арбалетом, палкой и не встречал себе соперников в кулачном искусстве. Изучать искусство двуручного меча он отправился в провинцию Чжэцзян к мастеру Ли Юньфэну, а узнав о шаолиньских бойцах с палкой, не поленился несколько месяцев ехать до провинции Хэнань.

Чэнь Чундоу решил впервые записать шаолиньское искусство. Монахи к этому времени хотя и имели свои записи, но не считали нужным открывать их представителям светской традиции. После нескольких лет работы Чэнь в 1616 году преподносит императору комплексный труд «Описания способов «Шаолиньской палки» («Шаолинь гунфа чаньцзун»).

Несмотря на свою фундаментальную подготовку, Чэнь Чундоу мог бы так и остаться незамеченным, если бы не трагические события, произошедшие в 1621 году. С северо-востока в Китай вторглись племена ицзу, сжигая все на своем пути и уничтожая местное население. Армия оказалась не подготовленной к вторжению, фортификационные сооружения давно устарели и не могли сдерживать натиск конного противника. Администрация в спешном порядке стала возводить по границам новые крепости, а Чэнь Чундоу был назначен одним из инструкторов по боевым искусствам, так как всех старых преподавателей разогнали из-за низкого уровня подготовки.

Чэню предоставляется прекрасная возможность повторить деяния Ци Цзигуана. Прежде всего он пишет несколько простых, но эффективных пособий по искусству боя — «Избранные методики боя с длинным копьем», «Избранные методики боя с одиночным мечом», сюда же присовокупляет свой переработанный труд по владению «Шаолиньской палкой».

У Шу: воин, ученый, поэт

Как видим, среди представителей «большой культуры» долгое время больше ценился, как и в древности, не кулачный бой, а искусство обращения с оружием. К концу правления Минской династии приемы боя с копьем, мечами, палкой стали столь многочисленными, что даже раздавались сетования на то, что вряд ли найдется человек, «новый Ци Цзигуан», который умел бы в равной степени обращаться с несколькими видами оружия, да к тому же составить их полное описание. То в одном, то в другом месте Поднебесной возникали новые школы боя с оружием, слава о кланах Ма, Ша и Ян гремела даже при дворе, но собрать их методики воедино представлялось уже невозможным. Носителями боя с оружием в этот момент оказались не столько представители императорской гвардии, традиционно считавшиеся сверхбойцами, сколько народные мастера. Их умение обращаться с мечом и палкой вызывало искреннее восхищение даже у придворных чиновников и цензоров, посылавшихся для проверки работы администрации на местах. Если театрализованные демонстрации можно было видеть каждому, то искусство реального боя, тем более «тайная передача» все глубже и глубже уходили от любопытных глаз.

Придерживаясь традиции ушу, народные мастера передавали тайны школы лишь по семейной линии. Такие направления даже не имели названия, именовали их по клановой фамилии: школа Чэнь, школа Ян, школа Ма. Наметился явный разрыв между искусством народных мастеров и техникой «официальных» воинов, которые постепенно стали сдавать позиции первенства в мастерстве. Династийные истории по-прежнему описывали инструкторов из воинской элиты как настоящих, «доподлинных» носителей ушу, но ниточка «истинной традиции» уже ускользнула от них. Существовал и другой момент надлома: известные военачальники были достаточно умны, чтобы понять, что полнота духовной традиции ушу уже недоступна им и сверхсовершенство технических навыков не меняет положения.

К сожалению, народные мастера были в основном безграмотны и не способны оставить после себя какие-либо записи. А для элиты по-прежнему «воинской библией» оставался трактат Ци Цзигуана «Новая книга записок о достижениях [в воинском деле]», а также в то время уже редкие трактаты Чэнь Чундоу и «Энциклопедия боевой подготовки».

Школа боя с копьем клана Ян (Из «Энциклопедии боевой подготовки», XVII век)

Казалось, близилось время кризиса, хотя внешне все обстояло вполне благополучно. Но вот по Китаю стали ходить слухи, что родился новый Ци Цзигуан…

Начало жизни этого человека было вполне прозаичное, в духе традиционных историй о старательных молодых людях, желавших стать «преданными чиновниками». У Шу (1611–1695) по прозвищу Цаньсяо (Голубое Острие), второе имя которого было У Цяо, родился в зажиточной деревенской семье в провинции Цзянсу недалеко от Шанхая в местности Сянкуншань. В возрасте 27 лет, т. е. достаточно поздно, он становится студентом. Его учителя обращали на него не много внимания — казалось, если человек не проявил стремления к знаниям до этого времени, то можно ли ожидать от него чего-то необычного в таком возрасте? У Шу — невысокого роста, крепко сложенный, со стремительными движениями, умным, пронзительным взглядом — счел конфуцианское обучение чересчур скучным и не способным раскрыть творческие силы человека. Он увлекается буддизмом, а затем стремится постичь науку даосских бессмертных. Познания У Шу были столь обширны, что он одинаково блестяще комментировал древние каноны, сам писал стихи, составлял труды по стихосложению, астрономии, медицине, географии, магии, геомантике и многому другому. Напомним, что он не был аристократом, но лишь «просвещенным простолюдином», чьи способности позволили ему выдвинуться в плеяду самых известных людей эпохи. Его с радостью принимали в домах известных поэтов, каллиграфов и философов.

Истинное гунфу проявляется в каждой сфере деятельности человека, звучит в каждом его поступке, нельзя быть мудрецом в одном и глупцом в другом. У Шу — наглядный тому пример. Если бы он не прославился как мастер ушу, то вошел бы в историю как энциклопедически образованный человек, поэт и ученый. Но именно боевые искусства позволили ему реализоваться как «человеку целостных свойств». Еще с раннего детства он начал учиться стрельбе из лука и перечитал практически все пособия по воинской практике, которые только сумел достать. Его настольной книгой и спутником на всю жизнь стал канон Ци Цзигуана, перед личностью которого он преклонялся. Но эти книжные знания показались ему недостаточными, и тогда он отправился в свое первое путешествие по Китаю в поисках мастеров «истинной передачи». В своей жизни У Шу суждено было прошагать сотни километров в странствиях к своим учителям, но именно первое путешествие стало наиболее плодотворным.

В 1633 году судьба сводит его с мастером Ши Дянем (Ши Цзиньянем) — одним из величайших мастеров искусства боя с копьем, с изогнутым мечом дао и кулачным бойцом. Отец Ши Дяня был видным чиновником, но семья вскоре разорилась, и сам Ши Дянь зарабатывал себе на жизнь преподаванием боевых искусств. Но из-за его необузданного, порывистого нрава большинство учеников долго не задерживалось в его школе. Ши Дянь когда-то учился у шаолиньских монахов, а затем сам стал обучать усэнов. У Шу, наслышанный о сложностях обучения у Ши Дяня, решил выдержать все невзгоды до конца. Два года изнурительных тренировок не прошли даром. Сам мастер сказал У Шу: он передал ему все, что знал, и, дав рекомендательные письма, отправил дальше в странствия. У Шу обещал вернуться через несколько лет, но судьба его учителя сложилась трагически. Он несколько раз участвовал в крестьянских восстаниях, обучал бойцов владению палкой и копьем и до глубокой старости выходил на поле брани. Пал он, как и подобает истинному воину, в бою, когда ему было уже за 60 лет. Перед смертью Ши Дянь назвал лишь одного своего ученика, который воспринял от него школу, — У Шу.

Удивительно, но У Шу, благодаря своим врожденным способностям и правильному настрою, воспринял школу всего за два года. Даже по тем временам это был довольно короткий срок. Но юноша не успокаивается на этом. Вероятно, он чувствует, что своей жизнью выполняет особую миссию в развитии китайских боевых искусств. Тогда У Шу предпринимает то, что до него не удавалось никому. Он по очереди обучается в двух из трех крупнейших школ боя с копьем — кланов Ша и Ян. Оставалась еще школа клана Ма, но У Шу вынужден был вернуться в родные места, чтобы продолжить учебу. И все же мысль об обучении в клане Ма не покидала его. Ходили еще и разговоры про удивительное искусство «Эмэйского копья» (эмэй цяо) мастера Чэнь Чжэньжу, которое, как свидетельствовали очевидцы, оставило далеко позади даже искусство непревзойденного Чэнь Чундоу, долгое время считавшегося «законодателем моды» во владении длинным копьем. У Шу не очень верил этим слухам, хотя не раз хотелось ему отыскать загадочного мастера «Эмэйского копья». Но как сделать это, он пока не знал.

Между тем слава самого У Шу облетела уже все окрестные уезды. Его прозвали Чудесным Копьем, а некоторые даже поговаривали, зная о его увлечении даосизмом, что он получал наставления от даосских бессмертных.

Как ни силен был молодой У Шу во владении копьем, он прекрасно понимал, что этого еще недостаточно, чтобы считаться не то чтобы мастером, но хотя бы человеком «высокого боевого мастерства». По канонам того времени такой боец должен был владеть по крайней мере тремя-четырьмя видами оружия, причем обучение его проходило непременно под руководством носителей истинной традиции. Имена таких людей юноше были безусловно знакомы, они произносились среди поклонников ушу с трепетом и уважением, иногда — полушепотом, дабы великий мастер не подумал, что кто-то осмеливается невежливо считать его своим другом. Пока мастер сам не назовет ученика своим другом или братом, такое фамильярное отношение могло дорого обойтись невеже. В лучшем случае с ним вообще переставало общаться большинство последователей ушу.

Носители «истинной традиции» тогда, как, впрочем, и сейчас, были зачастую неуловимы. Их жизнь проходила в странствиях по Китаю, а за ними тянулся шлейф мифов и легенд. Место, посещенное таким мастером, считалось хранителем его Благой мощи (Дэ). На стенах трактиров и постоялых дворов, куда заходил такой человек, зачастую вырезались мастерски исполненные иероглифы, которые гласили, что «здесь пил чай учитель…» А если мастер оставлял после себя и стихотворный пассаж, тем более эти строфы запечатлевались на видном месте напротив входа и в течение десятилетий показывались посетителям, служа прекрасной рекламой. Итак, учитель, как считалось в Китае, воздействовал на действительность не только при жизни силой своей личности, но и много лет спустя тем удивительным и загадочным зарядом, который оставался после него.

Одним из таких замечательных и неуловимых мастеров считался Сян Юаньчи, живший в провинции Аньхой. Его семья переняла секреты «тайной передачи» владения парными изогнутыми мечами дао от представителя клана Ва — именно от тех Ва, которыми восхищался еще Юй Даю. Ходили слухи, что Сян Юаньчи остался единственным знатоком секретов клана Ва, к нему-то и поспешил У Шу. Увы, его постигло разочарование: мастер странствовал по Китаю, наставляя людей, правда, не в ушу, а в конфуцианских канонах, и У Шу не застал его. Но судьба благоволит к страждущим, и однажды на берегу озера У Шу повстречал того, о ком столько слышал. Шел 1635 год, и У Шу было лишь 24 года. Мастер Сян сидел у озера, погрузившись в раздумья. Чистый, лучистый взгляд, спокойная улыбка, «покрытая инеем борода и чрезвычайно могучее тело» — вот что поразило молодого бойца. В то время мастер Сян был уже глубоким стариком, но все еще не нашел достойного продолжателя.

Обучение бою с мечом

Любой последователь ушу в Китае знает, что секреты школы передаются лишь самому достойному из тех, кто повстречался на жизненном пути мастера, и иногда учителя годами искали «истинных учеников», «небесных талантов», которые были способны воспринять «передачу сердца», т. е. не только технику ушу, но и душу учителя. А если таких нет? Передать искусство мало-мальски способному ученику, дабы хоть что-то сохранилось? Но это не гарантирует от того, что в последующем поколении оно не исчезнет, и не имеет смысла сажать бесплодное дерево. Нельзя передать «половину» стиля, ведь вся сущность ушу состоит в абсолютной полноте и самодостаточности переживания мира. Значит, школа может умереть? Ну что ж, бывало и так, не всегда великому учителю суждено встретить достойного преемника.

Вероятно, эти мысли волновали старого Сян Юаньчи. Старость брала свое, и пока не одряхлели его тело и разум, он решил передать секреты боя с парными дао У Шу. «Длинным оружием, копьем, ты владеешь блестяще, — объяснил мастер Сян юноше, — но короткое оружие еще не подвластно тебе. Когда твоя воля и ци проникнут в острие меча и пройдут по лезвию — вот только тогда можно считать, что сделан первый шаг в обучении». У Шу было не привыкать к настойчивости в тренировках, но трудность оказалась большей, чем он предполагал: он никак не мог сделать синхронным вращения обоими мечами. Клинки сталкивались, он несколько раз едва не ранил себя, а мастер Сян лишь недовольно качал головой.

Но неожиданно учитель решает: все, что мог, он передал старательному У Шу. Однажды, через много лет, когда знание «войдет в кости» ученика, истина сама проявится в нем. Главное — посеять зерно в искреннем сердце. Сян Юаньчи выполнил свою миссию — он передал школу и даже позволил описать ее основы У Шу в «Речитативе об искусстве парных мечей» («Шуандао гэ»). С тяжелым сердцем уходил У Шу от Сян Юаньчи, понимая, что до настоящего мастерства во владении дао ему еще далеко, а дни великого мастера Сяна уже сочтены. Но он не знал, какое сокровище он уносит в душе. Ростку суждено было взойти почти через тридцать лет. Поблагодарив учителя, У Шу отправился по его рекомендации к мастеру Го Хуацзы, у которого изучал приемы с копьем клана Ма — одну из наиболее древних и эффективных школ, которой восхищались еще Ци Цзигуан и его наставник У Цзянью.

У Шу вел подробные записи изученного, компилировал цитаты из древних трактатов и произведений Ци Цзигуана. Его слава стала столь велика, что даже взглянуть на него считалось великим благом. «Нет такого оружия, которое не покорилось ему», — говорили поклонники. У Шу относился к их дифирамбам скептически: он-то прекрасно помнил, что парные мечи учителя Сяна оказались ему не под силу.

Но судьба, видно, решила вознаградить его за упорство и компенсировать неудачу. В 1662 году, странствуя в области Хуэйчжоу, он услышал разговоры, что здесь живет мастер копья, равного которому еще никто не видел. Разве способен был У Шу пройти мимо этой деревни, где жил человек, владевший его любимым видом оружия — копьем. То, что увидел У Шу, его бесконечно поразило: необычно быстрые перескоки, удары копьем в падении и в прыжке сверху, финты острием, использование кисти на копье для запутывания оружия соперника. Да, действительно, такой школе стоило поучиться! Каково же было удивление У Шу, когда он узнал, что перед ним — первый ученик мастера Чэнь Чжэньжу по стилю «Эмэйского копья» Чжу Сюньдянь, которого он так стремился увидеть. Мастера долго беседовали, и наконец Чжу Сюньдянь начал показывать У Шу свое искусство. Эмэйское копье отличалось от обычных тем, что было гибким и легким, а это позволяло быстро вращать его в одной руке. Как рассказывал сам Чжу, его учитель Чэнь Чжэньжу (?–1644) получил это тайное искусство от монаха с Эмэйских гор в провинции Сычуань — просветленного Пуэня, чье монашеское имя означало Всеобщая Милость. У Шу заметил, что между техникой, которую он изучал у неистового Ши Дяня, и «Эмэйским копьем» много общего. Приемы безболезненно и гармонично сочетались, как говорил сам У Шу, «будто вода вливается в воду». Когда обучение было закончено, Чжу вручил ученику канонический трактат его школы, составленный самим Чэнь Чжэньжу. Щедрость такого подарка поразила У Шу, он прекрасно знал, что такой текст составляет одну из реликвий школы, а его передача другому лицу означает, что ему передается и сама школа. Знаток словесности и стихосложения У Шу восхитился не только содержанием, но и слогом трактата, воскликнув: «Иероглиф к иероглифу — будто драгоценные жемчужины проходят перед взором человека!»[177]

У Шу Неутомим в своих поисках доподлинных учителей традиции. Он понимает, что истинное мастерство — это не просто филигранная техника, но особое состояние души. Каждый взмах мечом, каждый удар копьем должны не столько «набивать руку», сколько приводить сердце в гармонию. Он овладевает техникой большого шеста, трезубца, поясного меча — «тайного оружия», который был столь гибок, что его можно было обмотать вокруг пояса и спрятать под широким кушаком. Всеобщее восхищение вызывали упражнения У Шу с некоторыми видами древнего и в ту эпоху уже экзотического оружия типа «волчьей метлы» (лансянь). Напомню, что она представляла собой бамбуковую палку длиной более трех метров с насаженными на нее изогнутыми и зазубренными лезвиями в форме метелок. Это оружие появилось в глубокой древности и первоначально предназначалось для защиты собственного жилища от нападения нескольких соперников. Оно весило около четырех килограммов, и «волчьей метлой» в древности в основном работали с колена, «подметая» ноги нападающих. А вот У Шу овладел этим оружием устаревшей формы столь мастерски, что обращался с ним, как с легким копьем, и мог одновременно обезоружить нескольких соперников, зажав их мечи или копья между металлическими «метелками».

На дворе наступил 1644 год — год вторжения маньчжуров в Китай. Маньчжуры, привлекая ведущих китайских мастеров к себе на службу, обратились и к У Шу с просьбой стать одним из ведущих инструкторов по боевым искусствам в их войсках. Мастер вежливо, но решительно отклонил заманчивое предложение, сулившее высокие должности и безбедную жизнь, — китайское ушу не может использоваться против самих же китайцев. С тех пор, как он сам признался, используя выражение великого даоса Чжуан-цзы, его «сердце стало подобно мертвому пеплу». Лишь два занятия остались у У Шу: совершенствование работы с оружием и составление трактатов.

Упражнения с «волчьей метлой»

Ему было уже около пятидесяти, за ним следовали сотни поклонников, но У Шу отказывался их обучать, ссылаясь на то, что еще не овладел всеми хитростями искусства. Человек, приближающийся к состоянию мастера, прекрасно чувствует, способен ли он передать помимо сотен приемов еще и просветленный дух учения. Лишь невежда и неуч берется обучать всех, не выучившись сам. Более того, смутное, неискреннее состояние его сознания передастся ученикам, а они понесут его дальше, извратив традицию. Истинность передачи духа ушу — превыше всего, а У Шу как никто иной в то время понимал это, видя, что с активным формированием стилей и школ ушу рождаются и недоучки, профаны, занимающиеся лишь боевым ремеслом (не искусством!) ради саморекламы, откровенной наживы или с единственно прикладной целью. Есть ли еще в Поднебесной великие мастера? Может быть, эта мысль заставила У Шу вновь отправиться в дорогу.

…Наверное, это была странная встреча. Наставником У Шу стал мастер, у которого не было даже имени. Он как бы сконцентрировал в себе качества истинного учителя — был анонимен и мистичен. История сохранила лишь его прозвище — Старик Из Юйяна, т. е. из небольшой деревушки Юйян на территории современной провинции Хэбэй. В народе его уважительно именовали «старым небожителем с мечом», столь его облик напоминал легендарных даосских бессмертных. Старик Из Юйяна был типичным традиционным народным мастером того времени, получившим из мистических глубин истории искусство боя с парными мечами цзянь.

Можно ли управлять мечом пальцами ноги?

И вот уже немолодой У Шу, благородный человек и известный знаток ушу, без колебаний преклоняет колени перед простым безымянным стариком из глухой деревни. Как здесь не вспомнить слова Лао-цзы об «истинных мудрецах»: «Они ходили в холщовых одеждах, но в душе берегли драгоценную яшму». На таком сочетании духовной мощи человека и его внешней невзрачности, непрезентабельности завязано много коллизий китайского ушу. Старик Из Юйяна, редко кому открывавший секреты, проникся таким уважением к душевной искренности У Шу, что посвятил его в тайны школы. Ведь надо иметь немалое внутреннее мужество, чтобы признаться себе, что многое даже в таком возрасте оказалось недоступно мастеру.

Принцип школы Старика был весьма эффективен: он преподавал лишь те приемы с мечом цзянь, которые можно применить в реальном бою. Эта школа, как случалось в то время, почти полностью оторвалась от внешне показных ритуальных и танцевальных аспектов, хотя в своих недрах несла принципы духовной передачи через слияние оружия и человека, человека и Неба. Это был еще один вид народного ушу — далекий от ярмарочных развлечений, страшный, но одновременно чистый в своем мастерстве. Не случайно старец никому из молодых не показывал свою школу, считая, что боевая добродетель постигается лишь с годами и никогда не приобретается за пять-шесть лет тренировки.

С первых же дней занятий, понимая всю опасность передачи своих секретов боя, Старик начал объяснять У Шу не хитроумные приемы, а базовый принцип боевой морали его школы. Удивительно: боевую мораль объясняли человеку, который почти всю свою жизнь посвятил изучению ушу, причем многократно доказывал свою честность и благородство. Но все же такова реальность ушу — духовные качества превыше технических навыков. Итак, первый принцип школы Старика Из Юйяна гласил: «Прямая траектория и справедливое применение». Под прямой траекторией имелись в виду как способ нанесения колющего удара мечом, так и прямота и честность характера самого бойца. Любимая фраза Старика основывалась на игре слов и, таким образом, имела «двойное дно».

И вот в процессе обучения у удивительного старца с У Шу внезапно произошла удивительная метаморфоза, говорящая о том, что зерно мастерства, заложенное много лет назад, способно прорасти в любой момент. У Шу отметил, что хотя «движения мастеров стремительны, будто удары молний», им не сравниться с парной работой кривыми мечами, которую он изучал у Сян Юаньчи. Благодаря какому-то внутреннему наитию У Шу наконец понял принцип синхронизации вращения мечей дао. Так обучение у одного мастера актуализировало те знания, которые были заложены другим тридцать лет назад.

Именно тогда У Шу реализовался как истинный мастер. Он наконец начал передавать свои знания. Самое важное, считал У Шу, чтобы искусство народных мастеров не затерялось во времени, особенно таких мастеров, как старец Юйян. Обладая великолепным классическим стилем, У Шу сначала в стихотворной форме составил описания методов боя с прямым мечом «Речитатив об искусстве прямого меча» («Цзяньцзюэ») и «Последующий речитатив об искусстве прямого меча» («Хоуцзянь гэ»). Но в истории ушу много странных случайностей — именно эти произведения, призванные сохранить знания боевых искусств, затерялись во времени. Были они изъяты (официально — утеряны) из полного канона произведений У Шу «Шоуби лу». Может быть, хранителям школы показалось, что такие вещи не стоит делать доступными широкой публике. Возможно, что они исчезли лишь в «официальной» версии и хранятся в чьих-то руках, не преданные широкой огласке. Такова, кстати, судьба большинства произведений по ушу, относящихся к традиции «тайной передачи».

Старость, казалось, была не властна над У Шу. Он в 67-летнем возрасте вновь собирается в дорогу. Он изучает шаолиньскую школу боя с копьем, в результате чего составляет стихотворный трактат, названный в традиционном поэтическом стиле «Способы владения копьем из Зала записок о грезах» («Мэнлютан цяофа»). Но все эти многочисленные разрозненные труды казались недостаточными великому мастеру, каждый великий учитель должен был оставить труд жизни — комплексный и обширный трактат, который продемонстрировал бы не только его технические познания в ушу, но и владение классическим стилем, умение философски осмыслить боевые искусства. Такое произведение У Шу писал около десяти лет, с 1678-го по 1687 год, назвав его «Записки о рукопашном бое» («Шоуби лу»). Первоначально он просто решил собрать все свои старые записи воедино, но это не удовлетворяло его. Нужно было что-то принципиально новое, более углубленное осмысление ушу, то, что можно поставить в один ряд со знаменитым трактатом Ци Цзигуана. Именно этот образ стоял перед У Шу в моменты его поисков и духовных откровений. Наконец, в один из таких моментов он пишет центральную часть трактата, назвав ее по ассоциации с даосскими реалиями «Записками о пустотном и потаенном». Это ознаменовало завершение его работы по синтезу своего стиля боя с оружием.[178]

Стиль может быть эклектическим соединением различных технических элементов. И если он не пронизан духом мастера, т. е. той «истинной передачей», которую столь бережно пестовали китайские учителя, сливаясь в мистическом единении с древними первопатриархами, то стиль разваливается сразу же после смерти его создателя. Такой процесс можно назвать рождением псевдостиля, который внешне имитирует все черты «истинной передачи», но внутренней основы не имеет, и такая химера не способна передаваться из поколения в поколение, тем более транслировать еще и духовный импульс, ибо в его начале отсутствует сам «просветленный учитель». У Шу, напротив, изучая несколько стилей у носителей духовного первоимпульса ушу, сумел войти в русло той реки, которая называется «истинной передачей». Если эта передача получена, то форма, в которой она реализуется, будь то кулачное искусство, бой с копьем и мечом или каллиграфия, — не имеет большого значения. Внутреннее наполнение абсолютно целостно и самодостаточно, поэтому и считается, что либо оно передано полностью, либо не получено вообще. У Шу реализовал свое мастерство лишь к концу жизни и, может быть, лишь благодаря этому, не отваживаясь на обучение раньше того, как сам почувствовал присутствие гунфу внутри себя, сумел создать новый стиль боя с оружием, не нарушив традицию.

Различные стили владения оружием в основном концентрировались в семейных школах, и мы уже говорили о самых крупных из них, в которых обучался сам У Шу, — школах кланов Ма, Ян и Ша. К тому же он воспринял школу парных прямых мечей от Старика Из Юйяна и меча дао по линии клана Ва от Сян Юаньчи, а также «тайную традицию» «Эмэйского копья» от Чэнь Чжэньжу и Чжу Сюньдяня. Благодаря своему гению У Шу создает единую школу боя с копьем, парными прямыми и изогнутыми мечами, повторяя творческий подвиг Ци Цзигуана. Китайская традиция считает его самым крупным мастером боя с оружием эпох Мин и Цин, а она выбирает своих носителей безошибочно.

Обучение бою с копьем

«Шоуби лу» дошел до нас в различных версиях. За основу своего стиля боя с копьем У Шу взял школу клана Ма, которую преподавал Го Хуацзы. У Шу заметил, что школа копья Ши Дяня и Чжу Сюньдяня имеет единый исток, — на это не обращали внимание сотни поклонников ушу, зачарованные обилием внешних форм. Но тип передвижений и базовых уколов был одинаков. Так постепенно древние школы возвращались к своему истоку. Но У Шу не забывал наставления Сян Юаньчи — человека, передавшего ему самое удивительное мастерство: «Длинное оружие пусто без короткого, современное оружие неэффективно без древнего». И У Шу вводит в свое произведение «Объяснения искусства трезубца», «Объяснения искусства «волчьей метлы», «Объяснения искусства прямого меча», «Речитатив об искусстве парных мечей дао».

Оставил У Шу свой трактат неоконченным, считая, что до конца своих дней он так и не смог передать ту истину, которая приходит благодаря занятиям боевыми искусствами. Загадочна и дальнейшая судьба школы У Шу: ни одного человека не назвал он своим преемником, считая свои странствия на дорогах ушу неоконченными. Поистине упорству этого человека можно лишь удивляться: он находил в себе душевные силы уже в старости начинать обучение вновь и считать себя «не более чем вечным учеником». Может быть поэтому он превзошел своих учителей?

Воинский экзамен, который невозможно одолеть

Необычная ситуация сложилась с воинскими экзаменами в Минскую эпоху. Будучи подверженными общим тенденциям китайской культуры, они страшно формализовались, а из-за этого чудовищно усложнились. Обычному воину уже было не под силу пройти экзамен даже на среднюю степень, а высшие звания существовали лишь теоретически. Правда, и само прохождение таких воинских экзаменов было в большинстве случаев не обязательным, скорее, оно считалось почетным и престижным, нежели безусловным требованием для всякого воина.

Но сразу же после прихода маньчжуров в Китай ситуация резко изменилась. Цинская администрация была заинтересована в привлечении на службу действительно умелых воинов из числа китайцев, к тому же маньчжурам было прекрасно известно, что в деревнях идет активное обучение ушу, а деревенские бойцы ничуть не уступают профессионалам во владении мечом и копьем. Естественно, что в этой ситуации вновь потребовалась система всеобщих и обязательных экзаменов. По сути она ничем не отличалась от той, что существовала при династии Мин, лишь стала обязательной для всех и воспроизводила чиновничьи экзамены, проходившие по линии уезд — провинция — столица.

Был даже выдвинут лозунг: «На пути справедливости прояви свои физические навыки» («Чжэн-ту чушэн»). Система проверки оставалась по-прежнему чрезвычайно строгой и жесткой. К тому же она сделалась всеобщей. Если раньше известные генералы могли вводить воинские звания лишь в рамках своей армии, то теперь система экзаменов, а следовательно, и званий, стала единой для всех.

Воины по результатам проверки подразделялись на четыре категории. Первая ступень испытаний — «детские испытания» (дунши), экзамен проводился в пределах уезда или округа. Второй экзамен — «местные испытания» (сяньши) — проходил уже на уровне столицы провинции, а третий (хуэйши) проводился в столице империи.

Существовал и высший, «дворцовый» экзамен (дяньши). Он действительно проходил непосредственно в императорском дворце на территории Запретного города. К нему допускались лишь те, кто блестяще прошел столичные экзамены, хорошо зарекомендовал себя на императорской службе и готов получить высшее чиновничье звание «цзинъши» («продвинутый муж»).

Прошедших дворцовые экзамены можно было перечесть по пальцам, что, кстати, и делалось. Этих людей знали в Китае по именам, их приезд в город зачастую превращался в праздник, перед наиболее выдающимися воинами специальные слуги несли красные флажки, а их имена громогласно выкрикивались глашатаями на улицах. Первая тройка воинских цзиныпи (существовали еще и гражданские) именовалась «три воина» (саньцзя), первый из них получал звание «сильнейшего боевого генерала» (учжуанъюань), второй — «боевого взора» (убанъянь), третий — «боевого цветка» (ушэньхуа).

Во второй категории воинов, прошедших дворцовый экзамен, было чуть более десятка. Остальные составляли третью категорию. Экзаменационные требования на этих испытаниях были чрезвычайно строгими, нередко сам император наблюдал за ними. Имена прошедших экзамен оглашались в огромном императорском Зале Великой гармонии (Тайхэдянь), им вручались императорские грамоты, знаки отличия, а на второй день устраивался огромный ужин — «вечер боевой встречи» (ухуэйань) с грандиозными показательными выступлениями по ушу.

Посмотрим, какие испытания выносились на столичный экзамен — экзамен третьего уровня. Прежде всего, испытания были разделены на три этапа: первые два, включавшие в себя вольтижировку, стрельбу из лука и испытание силы, считались «внешними» («внешнее поле» — вайтан), а последний, включавший в себя проверку знания стратегии, — «внутренним» («внутреннее поле» — нэйтан).

На первом этапе воин должен был выпустить с коня девять стрел и тремя из них точно попасть в цель. Мишени в разные эпохи могли быть разными, например, во времена императора Цяньлуна (1736–1796) стреляли по «земляным шарикам» — небольшим цилиндрам, расставленным на земле или подвешенным на ветках, что в просторечии называлось «сбить шапку». Лишь после этого воин допускался ко второму этапу экзаменов.

Второй этап был уже сложнее и включал в себя два вида испытаний. Сначала требовалось в пешем строю попасть тремя стрелами из девяти в цель. Затем шло испытание «геройской техники» (цисюн). Когда-то раньше оно заключалось в умении вести бой голыми руками, но постепенно превратилось в простое испытание физической силы. Рукопашный бой, как ни странно, ушел из воинской практики, перекочевав в народную среду. А вот на экзаменах воины должны были вместо показа приемов продемонстрировать три упражнения на силу. Сначала требовалось натянуть жесткий лук. В то время лук по жесткости подразделялся на лук «в двенадцать сил», «в десять сил» и «в восемь сил». На экзаменах засчитывалось только натяжение лука «в двенадцать сил» и выше, что было действительно нелегко.

Затем воин брал в руки тяжелую алебарду и показывал с ней основные приемы: вращение влево-вправо с уколом, затем вращение перед собой и сзади, что считалось основным защитным действием. Экзаменационная алебарда была страшно тяжела. Так же как и лук, по своему весу она подразделялась на три категории — 40 кг, 50 кг и 60 кг. На столичных экзаменах необходимо было демонстрировать технику с самой тяжелой алебардой.

Наконец, воину предстояло поднять тяжелые каменные гантели, разделенные на три категории, — 150 кг, 125 кг и 100 кг. Гантель сначала поднимали на уровень груди, потом, опуская ее, надо было дотронуться ею до земли слева и справа от себя.

Воин эпохи Мин

По результатам второго этапа испытаний выставлялись особые оценки по трехбалльной системе. Оценку «три» получал тот, кто неудовлетворительно выполнил по крайней мере два испытания, и такой воин, естественно, не допускался к третьему этапу экзаменов.

Третий этап, «внутренний», считался чисто теоретическим и мало чем отличался от экзаменов, которые проходили обычные чиновники. Испытуемый писал два сочинения — одно на заданную, второе на свободную тему. Первое называлось «речения» (лунь) и заключалось в том, что испытуемый должен был написать сочинение на заранее определенную тему. Другая категория свободных сочинений называлась «цэ» («стратегия», или «планы»). Свобода этого сочинения, правда, была достаточно относительной. Воин мог сам выбрать тему для сочинения, но лишь из канона воинской науки. Обычно расхожими темами для «стратегии» становились труды Сунь-цзы, У-цзы или «Способы боя Сыма Сянжу», а для «речений» — Конфуций и Мэн-цзы.

Экзамен с трезубцем

Первоначально этот, последний, этап испытаний был чрезвычайно сложен — от воина требовались знания никак не меньшие, чем от образованного чиновника, правильность цитат из канонов старательно выверялась проверяющими. Сочинения писали по отдельности в небольших закрытых кельях, иногда в течение нескольких дней, пользоваться книгами строго запрещалось. Правда, доблестные стратеги иногда прибегали к шпаргалкам, но за ними внимательно наблюдали, и, естественно, замеченный в этом деле с позором изгонялся с экзаменов. Зачастую сочинения просто целиком составлялись из речений Конфуция, Мэн-цзы, Сунь-цзы, однако при этом требовалась и живая мысль, центральная идея сочинения, какое-то дельное и разумное предложение об управлении армией, по подготовке воинов, о ведении боя.

Военачальник

Но постепенно строгость требований к испытуемым уменьшалась. Например, во времена правления Шуньчжи (1644–1662), то есть в самом начале маньчжурского владычества, воин писал по два пяня, то есть по две главы, каждая из которых была посвящена отдельному вопросу; во времена Канси (1662–1723) писали уже по одной главе по «речениям» и две — по «стратегии»; к 30–40-м годам XVIII века уже требовалось ответить лишь по одному вопросу из области «стратегии» и «речений». Хроники с большим сожалением отмечали, что культурный уровень воинов стремительно падал, поэтому требовать от них чего-то большего было просто бессмысленно. Подавляющее большинство тех, кто блестяще проходил экзамен на «внешних полях», с позором проваливались на сочинениях.[179]

В конце концов и это испытание было предельно упрощено. От воина требовалось просто описать основную суть семи книг канона воинской науки, что составляло приблизительно сто иероглифов. Культурный уровень воинов стал действительно чрезвычайно низким, в таком объеме составить сочинение мог практически каждый. К тому же за небольшую плату специальные «знатоки» составляли сочинения, а незадачливые испытуемые выучивали их наизусть, благо их объем был чрезвычайно мал. Отметим, что таковы были столичные экзамены, на уровне уезда или даже провинции уровень проверки был еще ниже, в конце концов написание сочинений пришлось даже исключить.

Но именно в это время, когда глубинное осмысление воинских искусств стало чрезвычайно низким, когда культурный уровень военачальников внушал опасения даже высшим чинам в императорской администрации, основную тяжесть духовного сохранения ушу приняли на себя народные мастера.

Народное и армейское ушу: прагматика и «красивость»

Обратим внимание: свое обучение великий мастер У Шу вел в основном у народных мастеров. Их же учениками становились и другие известные воины из аристократии. «Истина» ушу незаметно, но явственно перекочевала в народную среду — среду сильно ритуализированную, мистифицированную, и это позволяло открывать сознание человека высшим небесным силам. Профессиональная воинская среда, мир китайской аристократии постепенно утрачивали возможность воспринимать их импульс. Боевые искусства на этом уровне становились все утонченнее, все изящнее. Они приспосабливались либо для прикладных целей — ведения сражений, либо для развлечений и физических тренировок аристократии. Духовный импульс, исконно присущий боевым искусствам, понимался этими людьми, но, увы, уже не воспринимался сердцем. Их душа вне особых школ, без специальных механизмов передачи, сформировавшихся в народной среде, уже не могла принять его. Но инерция слишком велика: красота мифа, сложившегося вокруг ушу, не вызывала сомнений у элиты в необходимости тренировок. В конце концов, это часть общего ритуала, «от века данного» этикета китайского аристократа. Над ним не задумываются, ему следуют. Итак, постепенно начинался процесс выхолащивания внутренней сути традиции ушу, которому суждено получить свое завершение в наши дни, когда духовная традиция превращается в спорт. В XVII веке этот процесс едва наметился, он еще незаметен, как незаметна болезнь в инкубационный период.

Можно возразить: как же так, ведь XVII–XIX века стали периодом формирования стилей, рождения десятка мастеров? Разве можно говорить о процессе выхолащивания ушу? Прежде всего этот процесс коснулся не всего ушу, а лишь его «официального» уровня — занятий придворной элиты, чиновников, аристократии, солдат. И это, в свою очередь, предопределило усиление школ «истинной традиции» в народе — культура спасала саму себя. Безусловно, мы знаем намного больше имен великих мастеров XVIII–XIX веков, но это лишь потому, что их стали чаще фиксировать в хрониках, и они сами составляли о себе трактаты, подобно Ци Цзигуану, минскому У Шу или цинскому Сунь Лутану. Истинных мастеров более раннего периода мы не знаем, но можем судить о мощи их воздействия на общество лишь по косвенным факторам, например, неугасимости передачи духовного опыта самораскрытия через ушу. Сколько надо было иметь сил, чтобы донести до нас этот импульс, даже не обнародовав своего имени!

Воинская подготовка, разработанная Ци Цзигуаном и его советниками, при всей ее продуманности и тщательности не была исключительной для китайской армии конца эпохи Мин. Несмотря на то, что еще сохранялись ритуально-танцевальные аспекты ушу (даже в армии Ци Цзигуана существовал «танец с палкой»), они постепенно уступали свое место прикладным, «безыскусным», но крайне эффективным приемам. Стилей как таковых в армии не было, и даже систему знаменитого генерала в строгом смысле можно считать лишь блестяще систематизированным методом воинской подготовки. Хотя боевым приемам и приписывалось сакрально-мистическое содержание, а в армии по-прежнему ходили легенды о древних «первооткрывателях» многих видов оружия, ритуальный аспект постепенно формализовывался и тем самым выхолащивался. Именно в таком виде он повлиял на практику боевых искусств в Японии (будзюцу), где метафизический аспект реальности боевых упражнений подспудно предполагается, но уже утрачен и может не ощущаться участниками единой боевой литургии как присутствие иррационального в человеке. Систематизация приемов, происходившая в армии и в кругах имперской элиты, активно подпитывала и народное ушу, которое сохраняло в себе переживание ушу как единственной внутренней реальности мира. В народе ушу становилось не методом тренировки, но способом взаимного сопереживания человека и мистической реальности бытия, их созвучием.

Резкой границы между ушу армейским и ушу народным не было, да и не могло быть. Рекруты черпались из деревенской среды, и новобранцы уже имели опыт обращения с оружием, занятий кулачным боем и участвовали во многих народных боевых праздниках. Происходил своеобразный обмен, бесконечное перетекание аспектов понимания ушу между элитарными кругами и локальной средой через армию. Многие народные мастера в то время стали активно привлекаться в качестве инструкторов для обучения воинов.

В Минскую эпоху это занятие считалось престижным и поднимало человека на качественно иную ступень социальной иерархии. После прихода маньчжуров в Китай, которые не только не отказались от привлечения народных учителей в армию, но в XIX веке резко расширили его, отношение к такому «наставничеству» изменилось. Это было связано, во-первых, в основном с негативным отношением народных масс к маньчжурской администрации. К тому же многие известные бойцы состояли активными членами тайных обществ, противопоставлявших себя не столько Цинам, сколько вообще всему государственному. Особенно такое негативное восприятие должности инструктора в «знаменных войсках» Цинов было распространено в первые сто лет маньчжурского правления, когда от службы отказывались известные на весь Китай мастера, например, учитель искусства оружия У Шу. Позже ассимиляция маньчжуров стала столь сильной, что многие представители высшей администрации писали по-маньчжурски с большими ошибками, многие вообще не знали маньчжурского языка, а маньчжурское влияние отражалось лишь в ряде внешних аспектов: ношении косы, определенном покрое одежды, частично в ритуале. Эти изменения привели к тому, что некоторые народные учителя согласились преподавать в армии, например, известный мастер стиля орла.

Во-вторых, изменение отношения к преподаванию ушу в армии по сравнению с Минской эпохой было связано с трансформацией самого понятия «мастер» (шифу). Оно как бы углубилось, интимизировалось и стало предусматривать исключительно сокровенно-личностную передачу учения. Мастер уже не выходил на широкую аудиторию для демонстрации своего искусства, но преподавал в узком кругу наиболее доверенных учеников. Он служил прежде всего ушу, а не какому-то сословию или слою людей — военным, аристократии, крестьянам или членам тайных обществ. Поэтому в армейские инструкторы шел особый разряд людей — те, кто действительно обучался у известных мастеров, но сам не преемствовал полной школы. Большинство из них были победителями на турнирах по саньда или держали большие «дворы боевых искусств», где их и находили особые посыльные из армии.

Чиновники особо стремились привлечь мастеров ушу к себе на службу, особенно в Цинскую эпоху, когда многие из них принадлежали к тайным обществам и пользовались любовью простого народа. Существует история об известном бойце Хуан Тяньба, который одно время выступал против властей и поклялся отомстить им за смерть своего брата. Однако он поддался на уговоры правителя города Янчжоу и даже получил высокую должность в армии. Он стал личным телохранителем губернатора и в одном из поединков сам убил своих братьев, дабы заслужить расположение правителя. Народ проклял Хуан Тяньба, а его имя стало нарицательным в отношении предателей.

…К этому празднику начинали готовиться за несколько недель. Назывался он обычно «цзохуэй» («ходячее сборище») или «ухуэй» («сборище знатоков ушу»), так как его основными участниками становились местные бойцы и мастера боевых искусств. Этот праздник проводился в виде грандиозного шествия, красочного представления с участием всех жителей деревни, а то и уезда. Естественно, все это предваряли долгая подготовка и даже репетиции, роли тщательно расписывались, по ночам будущие участники шествия отрабатывали групповые приемы с палкой, комплексы цюаньфа, разыгрывали небольшие театрализованные представления по мотивам традиционных историй о «людях могучих и необычайных».

Это было типичное народное представление эпох Мин и Цин, корни которого находились в выступлениях по ушу вашэ, которые давали в XII веке торговцы, дабы привлечь внимание прохожих к своим товарам и завлечь путников в свои постоялые дворы и ресторанчики. Но цзохуэй было намного красочнее, ритуализированнее, имело прекрасно разработанные структуру и программу представления. Более того, практически в каждой крупной деревне был свой отряд, который становился костяком этого «ходячего сборища». Оно устраивалось в дни храмовых праздников в честь местных божеств и оказывалось настолько красочным и зрелищным, что из народной среды перекочевало в разряд придворных праздников, причем устраивалось в столице по нескольку раз в год: с 1 по 15 мая в честь храмового божества Наньдина, с 1 по 7 июня в честь храмового божества реки и главного дракона местнх вод. Естественно, что на этих местных шествиях присутствовали уже не простолюдины, а высокопоставленные чиновники и аристократы, в качестве же участников и зачинателей шествия неизменно приглашались народные мастера из окрестных местностей. Так образовался еще один канал, благодаря которому народное мистифицированно-праздничное ушу влияло на строго прагматизированные боевые искусства имперского уровня.

Как же проводились эти выступления в деревнях? Обратимся к двум источникам — уже известной нам книге Ван Чжая «Иллюстрированное собрание Трех драгоценностей» и хронике «Южный указатель из столицы Северного покоя» (т. е. из современного Пекина).

Участники разделялись на две большие группы. Первая — «актеры» (цзюэсэ), они демонстрировали свое умение в боевых искусствах, цирковых трюках, танцах, вторая — «распорядители» (гуаньли), они несли жертвенные деньги, театральные костюмы, сундуки с кладью, так как «актеры» могли переодеваться прямо на ходу во время представления.

В свою очередь, «актеры» разделялись на несколько отрядов, причем у каждого была строго определенная театрализованная партия. Рано утром, лишь только забрезжит рассвет, первым собирался «Отряд открывающих дорогу», который должен идти впереди всего шествия. Он был небольшим, обычно около пяти человек, но это были самые высокие и могучие мужчины деревни. Их основным оружием был тяжелый металлический трезубец, который они крутили перед собой, идя по главной улице деревни. «Они были подобны извивавшемуся дракону и свирепому тигру, вращая перед собой оружие», — отмечает древний историк. Зрелище усиливалось еще тем, что члены этого отряда раскрашивали предплечья охрой в красный цвет, поэтому мелькание красных полос создавало впечатление «яркого блеска солнца, слепящего глаза». По обеим сторонам улицы выстраивались зрители, приветствовавшие громкими криками своих мастеров и готовые чуть позже присоединиться к празднеству. По воспоминаниям очевидцев, эти выступления были столь многолюдными, что головы людей напоминали бурлящее море, многие залезали на плечи к соседу, чтобы увидеть то, что происходит на площадке.

Когда толпа доходила до центральной площади или выходила за город на открытое место, «распорядители» вонзали в землю треугольные флажки по четырем углам импровизированной площадки, на которых было написано название того представления, которое будет показано. На площадках не только демонстрировались театрализованные представления, но устраивались своеобразные выставки масок, фарфора, других изделий местных умельцев. Одним словом, это был настоящий традиционный праздник со всеми древними ритуалами, песнопениями, возжиганиями благовоний, поединками, торговлей, когда скрытое оргическое начало толпы выбрасывалось наружу, высвобождая в человеке наиболее могучие потоки энергии мира.

В шествии участвовало еще несколько отрядов: «Отряд «Палки пяти тигров», «Отряд «Шаолиньской палки», «Отряд «Ясеневого шеста», «Отряд тигров», «Знаменный отряд», показывавший представление с флажками, «Отряд песнопений яньгэ», демонстрировавший древнейшие танцы с напевами, «Алтарный отряд», отвечавший за исполнение ритуалов, и многие другие.

Под удары в гонги проходило самое красочное представление — «Палка пяти тигров». Разыгрывалась сценка боя императора Сунской династии большого знатока ушу Чжао Куанъиня с пятью тиграми. В сценке участвовали пять человек, трое из которых были вооружены палками. Артисты одевались в красочные костюмы, лица ярко разрисовывались, наклеивались парики и бороды.

Самым известным стало, естественно, представление с «шаолиньской палкой», при котором актеры были вооружены не только палками, но мечами и трезубцами. Сначала демонстрировались одиночные комплексы, затем разыгрывались парные поединки, переходившие в настоящие сражения, в которых участвовало порой до нескольких десятков человек. Но поистине самыми массовыми были упражнения с длинными ясеневыми шестами, когда, как описывает историк, «сотни палок взметались как одна, нанося удары то вправо, то влево, а публика, следя за ними глазами, так и не успевала уследить»![180]

Была в этих праздниках еще одна, весьма важная особенность. Участники представлений были не просто временными «актерами», но и в обычное, не праздничное время были разбиты на те же самые отряды — «Шаолиньской палки», «Палки пяти тигров», — которые являлись прообразом стилей ушу. Принадлежность к одному из этих отрядов передавалась по семейной линии, существовали и свои секреты отработки приемов, техники боя, а попасть в такой отряд пришлому человеку было практически невозможно. Это значит, что закрытость школ боевых искусств, сохраняющаяся и по сегодняшний день, имеет своим истоком ритуализованную тайность древних мистических культов и различных сообществ, вовлеченных в исполнение разных экзотических ритуалов. Именно таково было ушу на народном уровне в то время — ритуально-праздничным, сильно мистифицированным, но в то же время предельно боевым и прагматичным.

Бурное развитие армейского ушу в то время и его подпитка от народных мастеров имели и обратную сторону: вместе с чисто боевыми, прикладными навыками стало преподаваться все больше чисто показательных аспектов. Здесь сказывалось и влияние народного ушу, где празднично-ритуальные аспекты занимали немалое место. Но для армии, когда воин должен был применять свои навыки в реальном бою, это было, конечно же, неприемлемо. Инструкторов, которые в основном преподавали нереальное, показное ушу, было далеко не так мало, как хотелось бы, и, как сказал про таких людей Хэ Лянчэн, «они абсолютно не знают того, что действительно следовало бы знать». Ритуалистика ушу постепенно захватывала армию, боевые танцы подменяли собой воинскую тренировку. Реальные методы боя в чистом виде сохранялись лишь в некоторых местах, например, в Чжэцзяне, в приморской зоне, где безраздельно властвовала удивительная и эффективная система Ци Цзигуана.

Против «красочности» и «цветастости» ушу выступил известный полководец Хэ Лянчэн, понимая, что ситуация стала по-настоящему угрожающей. «Тренируя воинов и преподавая искусство для больших сражений, — писал он, — надо полностью искоренить никчемные прыжки и пустословие, оценить все сильные и слабые стороны, устранить показные связки и достичь утонченной глубины. Через долгое время сам сумеешь назвать себя непобедимым».[181] Но все же очарование внешней красотой ушу было слишком велико, и Хэ Лянчэн не уставал повторять, обучая бою с мечом: «Необходимо лишь устранить ненужные прыжки и пустословие, красочную технику в работе руками и начать наконец реально использовать меч дао». Вот поэтому и говорили: «Не фиксируйся на многообразии, беспристрастно стремись к овладению утонченным».

Народное ушу против армейского

Ушу раз за разом возвращалось к старой, но удивительно сложной для усвоения мысли: есть лишь два фактора, позволяющих понять смысл ушу. Это прежде всего время — надо подготовиться к тому, что оно будет долгим. Другой фактор — тщательная серьезность отработки всякой тонкости, уяснение приема во всех его нюансах, кропотливая работа над одним-единственным приемом вместо поверхностного изучения массы «пустой» техники. Хэ Лянчэн будто предчувствовал тот поток «красивости» ушу, который родился в наше время, закрыв собой неприукрашенные ценности традиционного ушу.

В то время в ушу еще отсутствовало «внутреннее искусство» в той полноте, которая появилась в XVIII веке в тайцзицюань, синъицюань, багуачжан. Не существовало ни разработанной теории психоконцентрации, ни методики управления ци, ни специального цигун для занятий боевыми искусствами. Но эмпирически лучшие бойцы начали подходить к мысли, что ушу заставляет проявиться некие внутренние скрытые способности человека, о которых даже он сам не знает. Единственный путь к этому — кропотливые занятия, не прекращающиеся в течение многих лет. Тогда все придет как бы само собой, «естественно», и окажется, что в ушу, говоря словами мастера Сунь Лутана, «нет ничего ни сложного, ни удивительного». Существует лишь спонтанная реализация способностей человека, стимулированная специальными упражнениями ушу, вобравшими в себя опыт знаний десятков мастеров. Но эти способности нетрудно и «расплескать», запутавшись в частоколе, как метко выразился тот же Хэ Лянчэн, «пустых прикрас ушу». Китайцы для сравнения приводили удивительно точный пример: ребенок может родиться лишь через девять месяцев, и время здесь — абсолютный фактор, который нельзя, да и не стоит сокращать. Недоношенный или переношенный ребенок вряд ли порадует родителей.

Требование отказаться от «красивости», таким образом, хотя, на первый взгляд, и преследовало внешне чисто боевые цели, имело и глубинный подтекст — оно возвращало ушу его «внутренний», сокрытый характер, способствующий самореализации человека.

18 видов боевого искусства

Сколькими видами оружия должен владеть настоящий мастер (гаошоу) китайского ушу? Этот вопрос казался отнюдь не праздным в Минскую и Цинскую эпохи, когда в арсенале боевых искусств насчитывалось несколько сот различных типов оружия, многие из которых были весьма экзотичны: «когти» на длинных веревках, заточенные кольца, винтообразные ножи, алебарды с лезвиями на обоих концах древка, кистени с шаром, унизанным иглами, на короткой веревке и многое другое. Как известно, китайская культура любит все классифицировать, выводить некие канонические наборы предметов или чисел, в чем, вероятно, проглядывает древняя конфуцианская концепция «исправления имен». Итак, постепенно рождалось понятие классического арсенала навыков «истинного бойца», которое стало называться «18 видов боевого искусства» (шибабань уи).

Но почему именно восемнадцать? Эта цифра — одна из множества традиционных сакральных чисел китайской культуры. Магия чисел прочно вошла в практику и теорию ушу. Например, из пяти первостихий (усин) родились пять базовых приемов синъицюань, из Вселенской триады (Саньцай) взяли свое наименование такие принципы ушу, как «три сочленения», «три заставы». Число «18» пришло в ушу из буддизма, именно таково было количество приближенных учеников Будды — архатов. Вспомним хотя бы знаменитый комплекс «18 рук архатов», создание которого приписывается Бодхидхарме. И в системе «вскармливания жизненности» (яншэньшу) мы встречаем теорию «18 ран», т. е. болезнетворных факторов.[182]

Число «18» встречается и в названиях классических комплексов того времени. Например, в стиле богомола есть комплекс «18 скручиваний» (шиба со), в южном стиле Белобрового — комплекс «18 трущих движений предплечьями» (шиба моцяоцюань), в другом южном стиле — «Кулак белого журавля вечной весны», — комплекс «18 разрывающих способов» (шиба фэньфа). Осознание числа как одного из символических способов приобщения к внутренней сакральной традиции отразилось и в комплексе «18 видов боевого искусства».

Реальность боя такова, что боец не знает, какое оружие, в зависимости от ситуации, придется пустить в ход, к тому же неизвестно, какое оружие в ответ применит противник. Может быть, за халатом у него спрятаны два крюка, или вокруг пояса обвита волосяная веревка с острой стрелой на конце, или его алебарда — на вид тяжелая — окажется на самом деле очень легкой, и он будет вращать ее в руках так, что «даже капля дождя не сможет упасть ему на голову». Итак, необходим некий минимум навыков, который гарантировал бы бойца от неминуемого поражения, — умение сражаться с коротким, длинным и гибким оружием (например, с цепью).

Деятельность блестящих практиков и теоретиков ушу Ци Цзигуана, Хэ Лянчэна, Юй Даю позволила выделить классический арсенал оружия и к тому же показала, что для каждого типа оружия есть свой базовый вид. Например, чтобы сражаться длинным оружием — алебардами, трезубцами, клевцами — достаточно в совершенстве овладеть копьем (цяо). Чэнь Чундоу, отобравший лучшую технику боя с копьем, по достоинству оценил его возможности: «Копье является правителем всех видов [боевого] искусства, и ему трудно противостоять любым видом оружия». С ним полностью соглашался У Шу в своем знаменитом трактате «Шоуби лу»: «Копье — это правитель всех видов оружия». Столь же категоричен в оценке достоинств копья и Мао Юаньи в «Энциклопедии боевой подготовки»: «В использовании на полях сражений ничто не сравнится с копьем».[183]

А вот прямой меч цзянь стал в ту пору использоваться реже, чем раньше, превращаясь в символ принадлежности к аристократическому сословию, что, конечно же, не исключало возможности его боевого применения. Тот же Мао Юаньи сетовал: «В древности цзянь можно было использовать в сражениях, во времена танского Тай-цзуна цзянем были вооружены тысячи людей, сегодня же способы владения им уже не распространены».[184] Тем не менее, он оставался базовым учебным оружием для категории короткого оружия. Зато не было танцев, представлений красивее, чем танцы с мечом, которые исполнялись всеми, начиная от профессиональных воинов и кончая хрупкими придворными танцовщицами. Владеть мечом было прежде всего почетно, многие чиновники и аристократы специально нанимали себе учителей из народа, дабы блеснуть своими познаниями в этом «чудесном оружии», каковым считался прямой меч. Примитивные уколы и рубящие удары мечом никого не удивляли, а «тайные способы» оставались тайными как для богатых людей, так и для многих народных поклонников ушу. Вспомним хотя бы, сколько пришлось прошагать У Шу, чтобы обучиться искусству прямого меча у безвестного Старика Из Юйяна.

Что входило в понятие «18 видов боевого искусства»? На этот вопрос не столь легко ответить, как кажется вначале. Дело в том, что если число искусств оставалось стабильным, их содержание менялось в зависимости не только от эпохи, но даже и от местности. Один набор оружия был у воинов, другой встречался у «лесных молодцев», третий — у народных мастеров.

Защита скамейкой из южных стилей

Сакральное число искусств впервые встречается в юаньской драме (XIV век) «Уважающий добродетель не подвластен старости» («Цзинь дэ бу фу лао»), где высоко ценится благородный муж, который в равной степени овладел и военными и гражданскими дисциплинами: «Он полностью изучил все 18 видов боевого искусства и к тому же в совершенстве овладел шестикнижием».[185] Правда, автор не сообщает нам названия этих искусств, считая, вероятно, что они столь же хорошо известны читателю, как и «Шестикнижие» конфуцианского канона.

Впервые о содержании «18 искусств» сообщает нам автор знаменитого романа «Речные заводи», изобилующего описаниями работы с оружием. Боец Ши Цзинь обучался у мастера Ван Цзиня, который «по памяти» день за днем показал ему работу с 18 видами оружия. Первым было короткое копье (и), затем «молот» (чуй) — тяжелое металлическое навершие, закрепленное на длинной деревянной рукояти типа палицы. «Молотом» могли действовать как одной, так и обеими руками, вращая его перед корпусом. Он считался «оружием сильных», так как был очень тяжел. Третьим предметом был лук, четвертым — арбалет, из которого в то время в основном стреляли не стрелами, а тяжелыми металлическими шариками. Пятое оружие — «обух» (чун) — плоское навершие на длинной рукояти. Следующее оружие пришло из глубокой древности и называлось «плетью» (бянь), хотя и не было гибким. «Плеть» представляла собой тяжелую бамбуковую палку с «коленцами», похожую по форме на меч, которую использовали как короткую дубинку.

Седьмое оружие называлось «цзянь». И по форме, и даже по своему названию оно напоминало прямой меч, но изготовлено было из твердых пород дерева, и использовали его так же, как «плеть», нанося колющие и рубящие удары. И «плеть», и цзянь первоначально считались оружием простолюдинов — они были просты и дешевы в изготовлении и в ряде случаев вполне могли заменить прямой меч, который многим был не по карману. Но затем многие профессиональные воины и мастера ушу убедились в несомненных достоинствах этого оружия: тот, кто владел им, мог в случае необходимости сражаться даже простой палкой, подобранной на дороге.

Восьмое оружие представляло собой традиционный прямой обоюдоострый меч цзянь, девятое — это цепь (лянь). Формы цепи могли быть различными и варьировались, начиная от короткой цепи из семи небольших звеньев до длинной девятизвенной цепи с утяжелением на конце. Это оружие было удобно, легко и эффективно. Прежде всего, цепь легко спрятать, обмотав под поясом, и простой крестьянин, не решавшийся в те времена открыто носить меч, дабы не навлечь на себя гнев и наказание чиновников (напомним, что в то время ношение холодного оружия было по-прежнему запрещено), спокойно обходился цепью. Искусство управления длинной цепью достигло такого совершенства, что ею могли отбивать стрелы, связывать на ходу всадника, ловко приматывая его руки к шее и не позволяя ему двинуться.

Десятое оружие — топоры (фу), использовавшиеся обычно в паре, одиннадцатое оружие — секира (юэ) — было довольно необычной формы. На длинном, выше человеческого роста, древке укреплялось навершие в виде кулака, держащего короткий дротик или клевец. Этим оружием можно было наносить прямые удары, будто прямой удар кулаком, а также, например, бить сверху острием в голову, что называлось «ударить по вершине горы Тайшань». Следующими тремя видами оружия были хорошо знакомые нам из древних воинских искусств меч дао, клевец (гэ) и трезубец (цзи). Пятнадцатым видом было собственно даже не оружие, а щит (пань), изготовлявшийся из крепкого дерева, обтянутый кожей с металлическими пластинами. Такой тип щита был обычно узким и имел ромбовидную или многоугольную форму.

Шестнадцатый вид оружия — дубинка (бан). Под этим названием фигурировало не менее десятка разновидностей оружия, начиная от длинных шестов и кончая короткими дубинками и палицами, унизанными шипами.

Последними видами оружия были длинное копье (цяо) и тяжелые боевые грабли (ба) — эффективное и страшное оружие, пришедшее в арсенал ушу из повседневной крестьянской жизни.

Вот таков был набор предметов, которыми сражались лесные разбойники времен «Речных заводей». Обратим внимание: о кулачном искусстве здесь речи не идет, и это неудивительно. В любом случае умение управляться с деревянным мечом, плетью или даже граблями оказывается намного эффективнее рукопашного боя, и поэтому цюань-фа в основном использовался как вспомогательное средство, но не как основа для занятий. Не случайно и шаолиньские каноны, и труды Ци Цзигуана и Хэ Лянчэна называют основой искусства либо копье, либо палку, но никак не кулачный бой. Кстати, это повлияло на то, что крупнейшие стили ушу вышли из искусства боя с оружием, а не наоборот, как полагают многие. Например, стиль синъицюань вышел из способов боя с копьем — резкие, прямые передвижения, «колющие» удары кулаком. Также из стиля «Копье шести соответствий» (люхэцяо) родился стиль пигуацюань, переняв основные способы выброса силы и движения корпусом.

Оружие времен династии Сун

Классическим набором «18 искусств» считается, однако, не этот, а тот, который сформировался в XV веке и включал в себя в качестве важной составной части кулачный бой. Это подтверждает нашу мысль, что цюаньфа вошел в «корпус» ушу на правах полноправного члена не сразу, и происходило это постольку, поскольку сама техника кулачного боя так усложнилась, что ее необходимо было уже изучать отдельно. Известный трактат о нравах и быте Китая того времени Се Бичжи «Пять стихов смешанного содержания» («Уцзацзи») называет уже более сложный комплекс «18 искусств»: лук, арбалет, копье, изогнутый меч дао, прямой меч цзянь, короткое копье и щит дунь, топоры, секира юэ, трезубец, плеть, деревянный меч, «когти»-чжуа, длинное копье с легким наконечником гао, короткая палка, или посох, шу, вилы-ча, грабли, веревочное лассо, или аркан, которым опутывали противника, и, наконец, рукопашный бой, называемый в данном случае «байда» (дословно — белые, т. е. безоружные удары).[186]

Гибкое оружие

Как видим, арсенал не только усложнился, но и стал более многообразен. Как утверждал автор трактата, «в 1449 году по императорскому указу были созваны лучшие бойцы в Поднебесной, с тем чтобы помериться силами. И лишь некий Ли Тунчжи, пришедший в столицу из провинции Шаньси, показал в полной мере боевую технику, владел всеми 18 искусствами, и поэтому никто не смог ему противостоять».[187] Редкий случай, когда количество не влияло на качество ушу.

Ну а в действительности, все ли бойцы отличались столь замечательным разнообразием в искусстве оружия? Неужели каждый мало-мальски известный боец умел сражаться любым предметом, начиная от короткой дубинки и кончая волосяным арканом? Естественно, что традиция ушу требовала от бойца овладения всей этой чрезвычайно сложной техникой в равной степени свободно, но, как известно, она не приемлет частичного мастерства — или все, или ничего; или гаошоу, или начинающий ученик. На протяжении всего периода своего существования культура ушу нередко приукрашивала саму себя, в реальности же настоящих мастеров было крайне мало, хотя повсеместно встречались люди, прекрасно владеющие «боевым ремеслом». Нередко на поверку оказывалось, что те, кто «по статусу» носит с собой меч, не в состоянии, просто не способны умело им сражаться, и сотни аристократов могли носить с собой в общем-то бесцельные ритуальные предметы. Конечно, не было такого, чтобы знатный муж не обучался бою с мечом и копьем, — это был такой же составляющий элемент культуры социума, как, скажем, изучение конфуцианских канонов, но для реального поединка этого было недостаточно. К тому же в сравнительно мирную Минскую эпоху многие «теряли квалификацию». Историк того времени с грустью отмечает: «Хотя люди и не способны в полной мере овладеть всеми 18 видами боевого искусства, тем не менее, они должны полноценно освоить хотя бы один или два из них. Вот, например, лук, арбалет, копье, меч дао — человек не может не иметь их, равно как и не может не владеть ими».[188] В реальности требование овладеть в совершенстве почти двумя десятками способов боя оборачивалось изучением двух-трех, так как далеко не у всех хватало упорства да и способностей понять что-нибудь большее в ушу.

И все же была категория людей, которые несомненно владели всеми видами ведения боя и методиками подготовки в ушу. Мастерски продуманная методика воспитания бойцов в монастырях позволяла стать истинными гаошоу в боевых искусствах. Цель жизни усэна — воспитание собственного духовного потенциала, самореализация через боевые искусства. Считалось, что если духовный потенциал такого человека уподобить могучему стволу дерева, то боевые искусства — его ветви. Чем сильнее ствол, тем шире ветвятся его побеги, тем они сочнее и «происточают душистые ароматы весенней свежести». Но если ствол усыхает, и отмирает его сердцевина, то ветви превращаются в сухие палки, которым вскоре суждено отмереть, да такое дерево и не даст плодов. В монастырях и духовных школах типа религиозных сект научились воспитывать именно ствол, поэтому и его побеги — боевые искусства — были более полноценными и долговременными, чем в армии.

В монастырской среде, в частности среди шаолиньских монахов, появились и свои «18 видов боевого искусства». Вполне возможно, что они родились раньше, нежели в народе или в армии, и повлияли на классический комплекс воинской подготовки, о котором мы рассказывали выше. Уже к XII веку в монашеской среде насчитывалось более 120 различных видов оружия. После того как Шаолиньский монастырь получил от спасенного его усэнами Ли Шиминя высочайшее разрешение на ношение монахами оружия, контакты между представителями высшего эшелона воинских инструкторов и монахами-бойцами стали настолько тесными, что они проходили «стажировку» друг у друга.[189]

18 видов шаолиньского оружия были еще более разнообразны, чем «светское оружие», и подразделялись на девять видов короткого и девять видов длинного оружия. На первых местах стояли уже известные нам прямой и изогнутый мечи, копье, трезубец, парные топоры, деревянный прямой меч, топор на длинной рукояти. А вот остальные виды оружия первоначально были чисто «монашескими» и лишь затем перешли от усэнов в народные школы ушу.

Изобретение парного оружия — «парных костылей» (шуангуай) приписывается одному из восьми даосских бессмертных, хромому Ли Тегуаю. Их вращали в руках, ими как наносили колющие удары, так и били наотмашь. Монахи использовали и металлические костыли весом до 4 кг, каждый удар таким оружием, куда бы он ни попадал, неизбежно валил человека на землю. Другим традиционным монашеским оружием стал «чаньский посох»: с одной стороны укреплялось выпуклое полукруглое лезвие, с другой — вогнутое лезвие полулунной формы. Вогнутой частью можно было блокировать удары меча или копья противника, а выпуклой частью проводить контратаку. Не менее известна была полулунная алебарда, или «полулунная лопата» (юэячань), — на длинном древке укреплялось лезвие в форме полумесяца. Рассказывают, что именно этим оружием любил сражаться один из народных героев ушу — персонаж романа «Речные заводи» и создатель стиля «Пьяный кулак» Лу Чжишэнь. Правда, его комплекс назывался «Полулунная пьяная алебарда», а саму технику он почерпнул в монастыре, где укрывался от наказания за неосторожное убийство.

К длинному монашескому оружию относилась также большая алебарда, или, как ее называли в Китае, «большой меч дао» (дадао), так как казалось, что на длинное древко насажено лезвие от меча дао. Другое оружие — дан — представляло собой длинный трезубец, лезвия которого были винтообразно изогнуты. Было удобно ловить оружие противника в промежуток между его клинками, а затем за счет проворота дана оружие вырывалось из рук нападающего.

Шаолиньские монахи с удивительным уважением хранили те древнейшие виды оружия, которые давно уже исчезли «в миру». Например, в «18 видов боевого искусства» входила длинная секира с овальным лезвием, похожим на весло (от которого она и произошла), унизанная шипами. Оружие это возникло в III–IV веках, а в X веке пришло в Шаолинь, после чего знаменитый патриарх Фуцзюй, упорядочивший добрую половину шаолиньского арсенала, ввел ее в канонический комплекс монашеской тренировки. Последнее по времени появления длинное оружие — вилы в виде трезубца (саньбаньча), излюбленное оружие на современных показательных выступлениях по традиционному ушу — благодаря тому, что его можно стремительно вращать вокруг тела.

Короткое оружие шаолиньских монахов было представлено парными короткими лопатами с гардой для защиты кисти и шуаншоуча — парными крюками. Из гибкого оружия усэны предпочитали трехзвенную цепь (саньцзегунь), исполь-зовавшуюся в народе для молотьбы зерна, и гибкую плеть (чайбянь) — жесткую волосяную веревку с заостренным лезвием на конце.

Классическое оружие шаолиньских монахов

Итак, как видим, сакральное число «18» наполнялось разным содержанием в зависимости от среды обитания знатоков боевых искусств. Удивительная преемственность культуры ушу! Преемствуются не тонкости техники, не виды оружия, но самое глубинное и самое поверхностное, т. е. понимание ушу как феномена духовной традиции, как открытие глубины неизведанного в человеке, равной глубине Неба, и формализованное число, символически выражающее эту глубину. А вот средний пласт может варьироваться, и это создает двойственное ощущение прерывистости преемственности пластов культуры ушу.

Единый эстетический идеал китайской культуры и общность миропонимания как выражения Пустоты через мозаику форм позволили обрести новые оттенки 18 видам оружия. Они плотно прижились на подмостках традиционной китайской драмы цзинцзюй, и до сих пор все актеры уделяют немало времени тренировке с этими классическими боевыми предметами. Естественно, что в руках актеров оружие затуплено, концы копий не столь остры, алебарды более легки, но тем не менее, китайская драма не хуже, чем редкие в наше время народные мастера, сохранила эту живую традицию. Публика с интересом наблюдает за высочайшим боевым мастерством актеров, и сейчас на обучение владению оружием уходит не менее четырех лет актерской подготовки.

Столь разработанная конкретика в классификации китайского оружия уже бойцам XVII века казалась не очень удобной. Действительно, видов оружия в десятки раз больше, но отказаться от привычного числа «18» было нелегко. И как обычно, в культуре был найден изящный способ, не меняя ни формального выражения, ни сакральной глубины, изменить само содержание предмета. Теоретики ушу объявили, что следует говорить не о «18 видах боевых искусств», а о «18 категориях боевого искусства» (шиба лэй уи), которые классифицировали оружие по технике боя. Вся система выглядела следующим образом:

1. Рубящее оружие, категория прямого изогнутого меча дао: меч дао, меч «весен и осеней», меч с девятью кольцами в лезвии.

2. Колющее оружие, категория копья: клевец, трезубец, короткое копье.

3. Блокирующе-бьющее оружие, категория палки: монашеский посох, дубинка, «волчьи зубы».

4. Защитное оружие, категория щита: узкие и широкие щиты, шлемы.

5. Давяще-рубящее оружие, категория топора: топоры с широким лезвием, короткие лопаты.

6. Бьющее оружие: шестоперы и палицы различной формы.

7. Подцепляющее оружие, категория крюка: парные крюки, алебарда дан.

8. Преграждающее оружие: деревянный меч, жесткая плеть.

9. Оружие ближнего боя: парные кинжалы, короткий меч дао.

10. Оружие «догоняющего удара»: «молот-метеорит», т. е. веревка с грузом на конце.

11. Оружие для стрельбы: лук, арбалет.

13. Связывающее оружие: арканы, лассо.

14. Дополнительное оружие.

15. «Тайное оружие», т. е. подручные предметы типа мисок, обуви, палочек для еды.

Copyright (c) 2014. phpsin